Вы здесь: Начало // Литература и история // З. Н. Гиппиус в эмиграции — по ее письмам

З. Н. Гиппиус в эмиграции — по ее письмам

Темира Пахмусс

Temira Pachmuss

Темира Пахмусс

О Зинаиде Гиппиус написано немало воспоминаний ее современниками; в некоторых из них, однако, ее образ подвергается искажению. Автор данной статьи поэтому поставил своею целью дать не только резюме многообразной деятельности и главных этапов жизни поэтессы, но в первую очередь попытаться осветить сложную личность Гиппиус по ее же письмам.

В письме к Бердяеву от 13 июня 1923 г. Гиппиус дает следующую картину своей жизни в Париже после прибытия из Польши в 1920 г.: «Я … ясно вижу, что выброшена отовсюду и некуда приложить сил, которые у меня еще остались. Нечего и не с кем делать. Страшное состояние, и для моей природы неподходящее».1 Несколько раньше, 20 февраля 1923 г., она пишет Бердяеву:

Что касается меня — то не говорю уже о том, что в России я фактически последние годы была лишена всякой возможности какой-нибудь работы — здесь, в Париже, делать совершенно нечего.

Вначале, когда мы приехали сюда после полугодовой варшавской горячки, времена были другие несколько; теперь странно о них вспоминать; теперь Париж, в русском смысле, пустыня; нет ничего, и даже нет никаких возможностей для бытия чего-либо. Эмигранты — одичалые единицы или замкнутые старые кружки, как старые эсеры, сухая и тупая группа Милюкова. Все это недвижимо и непроницаемо. Единственная газета, — Милюкова, — курам на смех … Есть еще церковный кружок, но это и все; окружение его — неинтересные «остатки» русской бюрократии, с которыми нам просто нечего делать и не о чем говорить. Остается одно: уйти каждому в себя, в собственную личную работу. Так люди, по возможности, и делают. Так ушел и Д[митрий] Сергеевич], так пытаюсь делать и я, хотя с непривычки очень трудно писать с сознанием, что это для себя и только … Почти незаметно, у нас с Д. С., начинается склонение к французским кругам… Для заработка Д. С. иногда прямо по-французски пишет, да и я до этого разврата дошла, как это ни абсурдно.2

О своем новом отношении к России и к Русской православной церкви после революции 1917 г. Гиппиус сообщает в том же письме:

Россия? Нет, я без доброго чувства вспоминаю последние годы,

/121/

там проведенные. Я не хуже вашего знаю, до какого высокого подъема духа могут дойти там люди. Письма, кот. я оттуда получаю, нельзя читать без чувства величайшего благоговения. Я знаю, я прямо вижу там, в России, — святых. Быть может, останься я там эти два года, и я бы приобрела это сияние. Но когда я уезжала — было еще время действенных надежд, борьбы и веры, что нужна какая-то волевая прямолинейность. Оказалось не нужна, но и святости той здесь не приобретешь … Я — если смею сказать — не приобретя святости и утратив очень многое, сохранила только себя. Насколько это большая ценность — вопрос другой.

О Церкви — я говорить не хочу. И не могу. Я могу только преклониться в данный момент перед Нею с тем же же благоговением, как могу перед святыми в России … в грешной России. Сейчас мне Россия чужда, поскольку в ней только святые и только грешники … там, как будто, нет «людей просто». А Церковь — уж конечно врата Адовы не одолеют ее.2

Русская колония в Париже изумляла Гиппиус своим безразличием к религиозным и политическим вопросам времени. В целом ряде своих статей она упрекала современников в их равнодушии к «вопросам первой важности» — большевизму, Русской православной церкви, судьбе человека в советской России3 и т. д., горячо отстаивая свою концепцию «свободной Русской православной церкви», независимой от государства. По этому вопросу разгорелась оживленная полемика между Гиппиус, Бердяевым и Милюковым. На вопрос Милюкова о сущности новой церкви Мережковских Гиппиус писала в 1925 г.: «На ваш логический вопрос ′где же эта церковь?′ — мы отвечаем: ′в будущем′. Это, формально, тот эксперимент Церкви без папы и цезаря, который предстоит ′… нам′, говорите вы; кому — нам? России? Русскому народу? Мне неясно, что вы тут разумеете. Как будто все-таки выходит, что вы-то (символически) церковь без папоцезарима или цезарепапизма не мыслите, никакую».4 В письме к Бердяеву от 13—16 мая 1926 г. Гиппиус так определяет свою позицию:

Я совершенно не считаю себя находящейся вне Церкви, и той именно, к которой по рождению и крещению принадлежу, догматы и Таинства которой признаю. Буду считать себя вне Церкви тогда, когда она меня отлучит. Но и тогда я не буду против нее, как вы говорите (вы еще прибавляете, что я «желаю ей зла…»). [Епископ] Вениамин, как и другие, наверно не думает, что я «хочу зла церкви», и еретизма исключительного во мне не видит, и даже преспокойно служил молебен перед всеми моими образами, из коих половина — католическая. Говорю это не в укор — вам, и даже не о вас специально думаю, — слишком много перед глазами других ревнителей православия.5

Взгляды Гиппиус на Русскую православную церковь тесно переплетаются с ее концепцией государства. В ее статьях мы находим /122/

утверждение, что царизм (или цезаризм) представляет собою лишь бледную разновидность «псевдо-теократии»;6 что нельзя использовать церковь как средство для восстановления русской монархии; что ни большевизм, ни самодержавие не способны к эволюции в сторону более прогрессивной формы правительства и государства. Царизм не может дать той свободы, которая необходима для «прогресса во времени»; не может дать ее и большевизм. Насилие царского режима превратилось в большевистское насилие с той разницей, что большевики его углубили и расширили его границы.

В эмиграции, вопреки утверждениям некоторых из ее современников,7 Гиппиус не только не отказалась от своих прежних религиозно-философских взглядов, но продолжала настаивать на своей прежней точке зрения на революцию, на ее сущность, что следует, например, из ее письма к Бердяеву от 13 июля 1923 г.:

Я, конечно, не согласна с вами насчет революции. Доказать вам противное я не могу, ибо факты, как будто, подтверждают ваше положение; но данные факты еще не доказательны для меня. Вы забываете войну. Я еще могу признать, что наша революция во время данной войны должна была кончиться большевизмом, но чтобы всякая революция (вещь очень смешанная, конечно, чего не отрицала) должна фатально порождать такую дьявольско-неслыханную ситуацию — никак не могу поверить. Вообще, я не страдаю фатализмом и поэтому остерегаюсь широких обобщений. Да и как иначе, если признаешь свободную личность во времени и пространстве?8

По мнению Гиппиус, революция может, и должна, привести к настоящей свободе.9 Большевики «задушили» Февральскую революцию 1917 г., уничтожив террором и насилием принесенную ею свободу. Большевики поэтому, утверждает поэтесса, вовсе не революционеры, а контрреволюционеры. И для претворения в реальность своих прежних идеалов и надежд на создание единой, свободной Церкви и свободной России Гиппиус теперь ищет новых методов, нового пути. Отсюда ее многократные попытки пробудить русских эмигрантов от их апатии для борьбы против большевиков, «задушивших» Февральскую революцию, для борьбы за новую, свободную, духовно-возрожденную Россию. Все свои художественные произведения и полемические статьи этого периода она подчиняет этой цели.

В эмиграции, вопреки утверждениям некоторых из ее совре[*]газетах и альманахах, таких как «Современные записки», «Новый корабль», «Новый дом», «Числа», «Новая Россия», «Руль», «Общее дело», «Последние новости», «Дни», «Возрождение», «Звено», «Иллюстрированная Россия», «Окно» и др. В 1925 г. появились ее воспоминания «Живые лица»,10 в двух томах, о Блоке, Брюсове, Ф. Сологубе, Льве Толстом, Андрее Белом и о многих других русских писателях, с которыми она встречалась лично. В «Живых лицах» она также говорит о петербургских Религиозно-философских собраниях, о постановке ее пьесы «Зеленое кольцо» на сцене Александрийского театра, о первой мировой войне, о роли Распутина в политической /123/

и административной жизни России, о его влиянии на русскую императорскую фамилию, о петербургских и московских литературных встречах и кружках, о поездке Мережковских в Приволжье для встречи с представителями русских религиозных сект, о журнале «Новый путь» (1903—1904), о русско-японской войне, о революции 1905 г., о Религиозно-философском обществе Бердяева и так далее. «Живые лица» поэтому имеют большую ценность для историка русской мысли и культуры, предоставляя ему множество редких деталей жизни русской интеллигенции в начале века. Все повествование ведется в характерной для Гиппиус ясной и выразительной манере.11

В 1927 г. Мережковские организовали литературно-философское общество «Зеленая лампа», председателем которого был избран Георгий Иванов, секретарем — В. А. Злобин. На собраниях «Зеленой лампы» обсуждались вопросы религиозно-метафизического значения; велись дискуссии на литературные и политические темы.12 Гиппиус была довольна, что собрания «Зеленой лампы» пользовались большим успехом среди русских писателей в Париже, часто жалуясь, однако, на отсутствие поддержки со стороны участников собраний. Адамовичу она писала 4 января 1932 г.: «… в конце концов, я перед 3. Л., одна с моими фантазиями. Это мне может все вдруг надоесть. Не из каприза, а из-за отсутствия подпор».13

«Зеленая лампа» возникла из знаменитых «воскресений» Мережковских, на которых присутствовала вся élite русского образованного общества в Париже: профессор В. Н. Сперанский, Иосиф Лорис-Меликов, Г. Адамович, Г. Иванов, Б. П. Вышеславцев, С. К. Маковский, Бердяев, А. Ф. Керенский и многие другие. На «воскресеньях» говорилось о Святой Троице, о Третьем Завете, «метафизике любви», единстве жизни и смерти, философии Вл. Соловьева, Киркегарда, Гегеля, Ницше, Карла Маркса и т. д. Гиппиус предлагала на обсуждение своим гостям самые противоречивые тезисы для оживления и углубления их дискуссий. В. А. Мамченко, в письме к автору данной статьи от 8 декабря 1965 г., утверждает, что Гиппиус была «настоящим стимулом всех вдохновений и отчуждений» на «воскресеньях». «Она одна направляла и поддерживала линию дискуссий». Письмо Гиппиус к Адамовичу от 7 апреля 1930 г. содержит ее собственное описание одного из «воскресений»: «В воскресенье у нас был шум и волнение, и довольно интересно, а собрание вышло … без ′изюминки′. Хотя все говорили недурно. Поплав-ский развел декадентство: ′погибайте, погибающие…′, а Слоним, весь, как яичко, говорил очень gentiment, и я, побежденная, даже написала [об этом] председателю».13 Основным принципом «воскресений» была концепция свободы, о чем она писала, например, Мамченко 5 января 1937 г.:

Я держусь вашего мнения и старого принципа, т. е. свободы: пусть приходят те, кому интересно; кому неинтересно — те и сами не будут приходить… При такой свободе сохраняется и внутренняя свобода: всем можно говорить правду в глаза. Отбор сам получается, в конце концов: если после него останутся

/124/

два-три человека, то это ничего, раз это произойдет естественно. Володя [Злобин] и Г. Иванов мудрят, желая произвести отбор искусственный, и возражают мне, что я не знаю изменившихся времен и степени общего разложения. Может быть, я не знаю; но что́ из этого? Искусственный отбор тогда уже совсем не годится, а просто — закрыть лавочку.

Свобода всегда была главным этическим принципом в философской системе Гиппиус. Когда, в 1938 г., она решила издавать сборники рассказов и статей «Литературный смотр: свободный сборник», в своих письмах, приглашавших молодых русских писателей в Париже участвовать в сборниках, она подчеркивала опять свободу мысли и выражения. Предисловие к «Смотру» (1939 г.) называется «Опытом свободы». Сборник представляет собою любопытный документ деятельности поэтессы в эмиграции. Он состоит из произведений Адамовича, Мамченко, Юрия Фельзена, Юрия Мандельштама, Юрия Терапиано, В. М. Зензинова, Лидии Червинской, Л. И. Кельберин и Злобина. Статьи и рассказы, выбранные Гиппиус для первого сборника (к сожалению, из-за недостатка средств, Гиппиус ограничилась только одним сборником), касаются вопросов религии, философии и политики. Любовь, вера, личность, свобода, совесть, война составляют содержание сборника.

Гиппиус всегда принимала горячее участие в творчестве начинающих молодых писателей. В Петербурге двери ее салона были открыты для молодых поэтов, которым она советовала прежде всего овладеть сдержанностью и ясностью выражения в стихах, а затем уже учиться правилам стихосложения, «дактилю и ямбу». Творческий процесс требует большой работы, предупреждала Гиппиус начинающих писателей: «Высказывать — это реализовать, оформлять; целая наука — делать свою мысль limpid′ной. Этого сам человек постепенно добивается, сам учится, постоянно. ′Вдохновением′ этого не заменишь … Каждый, у кого есть что сказать, не может не стремиться, инстинктивно, так выразить себя, чтобы его нельзя было не понять, а не так, чтобы его можно было понять. Это, конечно, идеал, но к нему много ступеней… Пусть ваших мыслей не приемлют; но пусть знают, что отвергают, тогда не на говорящем, а на них вина». (Письмо к Мамченко от 2 ноября 1937 г.)

Недостаточность культурного уровня русской молодежи в эмиграции ужасала Гиппиус, так как основанием свободы человека она считала традицию русской и мировой культуры.14 Своими многочисленными статьями она пыталась обратить внимание русской молодежи на необходимость продолжения великой традиции русской литературы девятнадцатого века. Культура — это дыхание нации; свобода — это дитя культуры. Культура, свобода и национальное самосознание образуют единое целое, учила Гиппиус. Эти мысли она подчеркивала везде, даже в своих выступлениях на Международном конгрессе писателей, состоявшемся под эгидой короля Югославии Александра I в Белграде в 1928 г. В числе некоторых других писателей Гиппиус и Мережковский за свою творческую деятельность были награждены орденом св. Савы. В письме к Злобину /125/

от 23 сентября 1928 г. Гиппиус описывает это событие следующим образом:

Король очень «почтительно» говорил с Дм., начал по-русски, а потом по-французски. Ко мне обратился по-русски, а я м. б. по рассеянности, только что слыша фр., отвечала по-французски; тогда этот самый король говорит: Madame trouve que je parle si mal russe qu′elle préfère que je lui parle français″; я немедленно перехожу на русский, не сомневаюсь, мол, в ваших познаниях; он, как бы извиняясь, «Я прежде хорошо говорил, но теперь у меня нет практики, я забыл …» Тут я немножко, как все нашли, его «поучила»: «О, это нехорошо забывать русский язык…» Вообще было забавно. С владыкой Досифеем (превеселый монах, притом соловьевец), мы прямо друзья. Он меня так и зовет: «миленькая моя». Был еще банкет министров, а завтра … международного конгресса … Сегодня, сейчас, мы поедем еще на какой-то «чай», и еще куда-то вечером, не знаю.

В письме к Злобину от 30 сентября 1928 г. Гиппиус продолжает весело: «Король дал нам какой-то орден. Кроме того, прислал мне массу собственных папирос… Вчера мы завтракали в ′интимном′ дворце, на золотых и серебряных тарелках (sic!) Я сидела рядом с королем, а Дмитрий — с королевой». 6 октября 1928 г. она рассказывает дальше: «Бунину бы тоже дали ленту через плечо (1-й степени), а теперь только Дмитрию и Немировичу.15 Я с Зайцевым и Куприным — только звезды (все это нам вручено, в голубых футлярах), но мы и 2-й степенью должны быть почтены: она только у министров».

В Белграде и Загребе (в Загреб их пригласил, по словам Гиппиус, «соединенный Комитет ′врагов′ — сербов и хорватов») Мережковские дали ряд лекций о русской литературе девятнадцатого века под эгидой югославской Академии наук, а также несколько публичных лекций и выступлений, на которых Гиппиус по просьбе аудитории читала свои стихи. Большую радость ей доставил интерес молодежи Югославии к «Зеленой лампе» и журналу «Новый корабль». «Представьте, — писала она Злобину 6 октября 1928 г., — «Новый корабль» и «Зеленая лампа» здесь очень известны и в ходу».

Несмотря на то, что Гиппиус печатала свои стихи во многих журналах, альманахах и антологиях, всего лишь один сборник ее стихов вышел в 1938 г. под названием «Сияния». Усталость, разочарование в людях, пошлость окружающего эмпирического мира, но и любование природой, непоколебимая вера в любовь и силу человеческой личности; мольба к Богу об освобождении России — вот главные мотивы «Сияний». Точными словами, в характерной для нее сдержанной манере выражения, поэтесса рисует одиночество человека, находящегося в разрыве с жизненной данностью исторического момента. Как и другие сборники ее стихов, «Сияния» — это яркий пример той гармонии между словом, ритмом, рифмой и настроением, которую она нашла уже в самом начале своего творческого пути. Оксюмороны, парадоксальные концовки, аллитерации, звукопись, сложные эпитеты, краски, взаимопроникновение положительного /126/

и отрицательного семантических полей, образы, символы, контрастные сочетания имен существительных и глаголов в единственном и множественном числе, три или четыре экспрессивных наречия в одной строчке, тематические контрасты — Небо и земля и их одновременная единость, жизнь и смерть, тоска по любви и неспособность к ней, знание истины и неумение выразить ее словами, духовная реальность и эмпирический мир, время и «безвременность», близость ко Христу и неспособность к молитве, и множество других антитез, характерных для ее поэзии дореволюционного периода, отличают и «Сияния», по словам Адамовича, от тысячи других стихов. «Осложненная» метрика и рифмовка, неожиданные перемены основного настроения и главной мысли в конце стихотворения и внезапное изменение внутри него музыкального ключа свидетельствуют о полном контроле и мастерстве поэтессы в стихосложении.

Печаль, как основной лейтмотив «Сияний», слышится также в переписке Гиппиус с друзьями. Адамовичу, например, она пишет 4 сентября 1933 г.:

Все мои ″mezza″ пройдены, отвечать мне за будущее, которого нет, нечего, «опустошений» бояться поздно… Важно, что я ничем помочь не могу. Я ничего не могу и не умею «делать», ни варить суп, ни мыть полы, а то, что еще умею — ни для кого не пригодно… Да, очень трудно «сообщаться» человеку с человеком. Святые, пожалуй, правы, что каждый из них сообщался с Богом, а с людьми молчал. Бог-то уж наверно поймет, и не как-нибудь, а как надо.16

Гиппиус, конечно, не всегда писала о своих разочарованиях и грусти, о чем свидетельствует целый ряд юмористических стихотворений, пародий и эпиграмм, написанных ею в эмиграции.17

Из своих произведений в прозе этого периода Гиппиус особенно ценила «роман» «Мемуары Мартынова» и новеллу «Перламутровая трость», в основе которых лежат необычайные любовные приключения главного героя и размышления автора о сущности человеческой любви, веры и личности. В сборник «Небесные слова и другие рассказы», вышедший в Париже в 1921 г., Гиппиус включила рассказы петербургского периода, которым она дает следующую характеристику в письме к Мамченко от 19 сентября 1938 г.:

Перечитала [их] с любопытством, хотя и со скукой (очень уж длинно). Это, конечно, кусочек «истории», и там, однако, два плана: кое-что легко отпадает, как отсохшая корка, уже отпало, упало «во мглу небытия»; но другое, пусть выраженное подчас просто до наивности, останется, как было и, с моей сегодняшней точки зрения (и со вчерашней, и с завтрашней), останется навсегда. Это — не только поставленные вопросы, но и подхождение к ним тоже. Не «решение», Боже сохрани! Мне верится, что как раз тут-то, в самой важной и для меня неизменной линии и открывается наша «встречность». Это большая ценность — она умеет отделять временное, попутное, от

/127/

неизменного, вечного, — но не услышат «все», не поймут, да еще какой-то слабый голос человека с его краткой жизнью. Но это не может и не должно останавливать, напротив: никакое слово о вечном, хотя бы в углу прошептанное, не пропадет. Как знак, нам даются «встречники»: один, двое, трое — из «всех», которые вдруг «услышат».

«Вечный план» «Небесных слов» — любовь во Христе и вечное стремление к идеалу, тема всего творчества Гиппиус — лежит также в основе ее большой поэмы «Последний круг»,18 написанной в самые последние годы ее жизни. Как и ее воспоминания «Дмитрий Мережковский»,19 «Последний крут» с художественной точки зрения значительно слабее других ее произведений;20 их историко-литературная ценность, однако, очевидна. Многое из воспоминаний Гиппиус вошло в труды ученых и критиков, например, ″The Russian Religious Renaissance of the Twentieth Century″21 Николая Зернова, ″Rebellious Prophet: A Life of Nicolai Berdyaev″22 Donald A. Lowrie, «Русский символизм и Религиозно-философские собрания»23 С. К. Маковского и многих других. Большой интерес для историков русской литературы и общественной мысли представляет «История интеллигентской эмиграции: схема 4-х пятилеток», составленная Гиппиус в конце 1939 г. Разделив историю русской интеллигенции в Париже на четыре периода (первая «пятилетка» — 1920—1925, вторая — 1925—1930, третья — 1930—1935, четвертая — 1935—1939), Гиппиус дает детальную характеристику каждого из этих периодов, с большим юмором рисуя происходившие внутри них литературные события, собрания, дискуссии на религиозные и политические темы, конфликты и столкновения, беллетристику и журналистику, историю издания русских журналов, газет и альманахов, и тому подобное. «Схема пятилеток» также рассказывает о роли, которую сыграли в истории русской интеллигенции в эмиграции В. Л. Бурцев, С. Л. Франк, М. П. Миронов, М. О. и М. С. Цетлин, И. И. Бунаков-Фондаминский, M. М. Винавер, А. Ф. Керенский, Бердяев, Милюков, Г. П. Федотов, К. В. Мочульский и многие другие. Упоминается распыление русской эмиграции к началу второй мировой войны, уход русских в «домашний мир», зарождение в них страха перед Гитлером и Сталиным и полное отсутствие духовных интересов.

В этот темный период в истории человечества Гиппиус решает еще раз напомнить своим современникам о значении свободы и культуры в жизни человека.24 Отсутствие свободы и культуры, предупреждает поэтесса, неминуемо ведет к духовной смерти; человеку необходимо «учиться свободе и культуре» для успешной борьбы против большевизма и фашизма. В письме от 16 декабря 1939 г. к Грете Герелль, своему самому большому другу в течение многих лет, Гиппиус признается, что ей хотелось бы быть опять полезной: «Dans cette nuit noir… rien ne démoralise autant que de rester sans rien faire et de se sentir dans le désert″. Она обеспокоена мыслью о возможности выступления Германии против других стран. Уже в середине тридцатых годов в ее письмах раздаются тревожные вопросы — достаточно ли сильна Европа, чтобы суметь предотвратить вооруженное /128/

столкновение с Германией? Как велика коммунистическая партия во Франции? ″Моn Dieu! — с горечью восклицает поэтесса в письме к Герелль от 22 сентября 1935 г., — que d′événements absurdes dans ce monde fou! Les peuples s′agitent, ils courrent vers la destruction mutuelle avec une promptitude lunatique… Chacun ne pense qu′à soi-même sans comprendre que c′est justement quand on ne pense qu′à soi qu′on périt le plus vite″. Из Италии, 14 октября 1936 г., Гиппиус пишет Злобину, что она не может, не хочет верить в возможность новой мировой войны, «хотя от дубины Хитлера всего можно ждать».

Отношение Гиппиус к гитлеровской Германии было очень сложным: всю жизнь она ненавидела автократию и деспотизм, включая гитлеровскую систему правления; с другой же стороны, не допуская никакого компромисса или соглашения с советским правительством, как самым чудовищным воплощением абсолютизма и насилия над человеческой личностью, она готова была идти против «правителей в мужицких сапогах» в союзе с самим дьяволом. По временам она даже питала слабую надежду, что Гитлер, «этот идиот, что с мышью под носом»,25 сможет, уничтожив большевиков, спасти Россию от ее духовной гибели. Гитлер и Сталин, тем не менее, в ее глазах были всегда родными братьями,26 а большевизм и фашизм — растлением человеческой души советской и фашистской идеологией. 27

К концу жизни два события сломили дух Гиппиус — ее горестное открытие, что она неспособна долее участвовать более или менее непосредственно в борьбе с фашизмом и большевизмом, и смерть Мережковского в 1941 г. Ей оставались теперь только упование на Бога и надежда, что Провидение спасет мир от гибели. Ее страдания в молчаливом одиночестве находят свое поэтическое выражение в стихотворении 1943 г.

Как эта стужа меня измаяла,
Этот сердечный мороз.
Мне бы заплакать, чтоб сердце оттаяло,
Да нет слез …28

Мысль о смерти как единственном спасении от страданий, одиночества и от дотоле ей неведомого чувства равнодушия к жизни начала искушать ее.29 Она не винила Бога в своем страдании; напротив, утверждая, что она была безмерно счастлива в течение всей своей долгой жизни, перед переходом в «бытие-небытие» она смиренно принимала на себя «расплату» за счастье, за любовь, за творческий талант. Во французском переводе одного из своих ранних стихотворений, «Снежные хлопья», сделанном ею для Герелль, поэтесса передает свое смирение, приятие смерти и любовь, в которой она, вслед за Достоевским и Толстым, видела последнюю реальность. 30

Печальная, в полном отрыве от эмпирической реальности, Зинаида Гиппиус умерла одинокой смертью 9 сентября 1945 года.

Примечания

1 Courtesy of the Columbia University Russian Archive.

2 Courtesy of the Columbia University Russian Archive.

3 Например, статьи Гиппиус «Невоспитанность». — «Новый корабль», Париж, 1928, № 3, стр. 48—51; «Душу потерять», там же, стр. 57—59; «Заметки о человечестве», там же, № 2, стр. 20—24.

4 В письме к Бердяеву от 20 февраля 1923 г. Гиппиус так описывает свою полемику с Милюковым по этому вопросу: «У меня затянулась долгая, религиозная (!) переписка с Милюковым, обнаружившая такую глубину его… как бы сказать? девственности в этом вопросе, что я была потрясена…» (Courtesy of the Columbia University Russian Archive.)

5 Courtesy of the Columbia University Russian Archive.

6 Статья Гиппиус «Черта непереступимая». — «Последние новости», Париж, 1925, № 1626.

7 Например, статьи М. В. Вишняка: Пути и перепутья 3. Н. Гиппиус. — «Дни», Париж, 1927, № 1267; 3. Н. Гиппиус в письмах. — «Новый журнал», Нью-Йорк, 1954, XXXVII, стр. 181—210.

8 Courtesy of the Columbia University Russian Archive.

9 Статья Гиппиус «Способным к рассуждению». — «Последние новости», Париж, 1925, № 1626.

10 Прага, «Пламя», 1925. Сначала эти воспоминания появились в русской и французской прессе в виде отдельных очерков, например: ″Моn ami lunaire — Alexandre Blok″. — ″Мегсuге de France″, Париж, 1923, 15 января, CLXI, стр. 286—326.

11 Рецензия В. Ходасевича на кн. 3. Н. Гиппиус «Живые лица», тома I и II, Прага, изд-во «Пламя», 1925. — «Современные записки», 1925, XXV; Т. Таманина. Нелицемерный современник. — «Последние новости», Париж, 1926, № 1814; и воспоминания Г. Адамовича. Одиночество и свобода. Нью-Йорк, 1955.

12 Больше о «Зеленой лампе» в кн. Ю. Терапиано. Встречи. Нью-Йорк, 1953, стр. 46—47.

13 Georgy Adamovich′s papers. Courtesy of Yale University Library.

14 Статья Гиппиус «Земля и камень». — «Последние новости», Париж, 1926, № 1903.

15 Немирович-Данченко, Василий Иванович (прибл. 1846—1936), брат Владимира Ивановича Н.-Д. Автор многих произведений, в том числе: «Стихотворения» (Скт.-Петербург, 1882); «Стихи: 1863—1901» (Скт.-Петербург, 1902); пьеса «Сцена жизни» (1897), поставленная на сцене Малого театра в Петербурге; «На кладбищах: воспоминания» (Таллин, 1921); роман «Вольная душа: из воспоминаний художника» (Берлин, 1923) и т. д.

16 Georgy Adamovich′s papers. Courtesy of Yale University Library.

17 Например, стихотворение «Стихотворный вечер в ′Зеленой лампе′», напечатанное в кн. Ю. Терапиано «Встречи», Нью-Йорк, 1953, или эпиграмма на Ходасевича, напечатанная в журнале «Мосты», Мюнхен, 1966, № 12, стр. 373.

18 «Возрождение», Париж, 1968, № 198, стр. 7—51; № 199, стр. 7—47.

19 Париж, YMCA-Press, 1951.

20 Из письма Гиппиус к шведской художнице Грете Герелль от 13 июня 1943 г.: ″Je t′avoue que je suis plus que triste dans mon âmef surtout depuis que j′ai dû me mettre á écrire ce livre (les mémoirs sur Dmitry). Cela m′était trop tôt, je le saisf mais je ne pouvais plus attendre, Volodia a dit que c′est le seul moyen d′avoir quelque argent pour payer notre appartement et vivre. J′ai dû donc commencer — Dieu sait quand je pourrais le finir! Mais il l′а déjà vendu, et cela aussi m′est très désagréable: je ne suis pas habituée de vendre — comme on dit en russe — la peau d′un ours qui n′est pas encore tué. Ma tâche est devenue plus lourde dans ces conditions, je lutte contre moi-même mais un travail forcé ne donne jamais de bons résultats″.

О «Последнем круге» Гипиус писала Герелль следующее (в письме от 5 июля 1943 г.):

″S′il est redevenu amiable, c′est á cause de mon long poème que j′ai écrit récemment (pour moi-même, pour moi seule, hélas!) et qu′il raffole. Il me supplie de le lui copier, mais c′est un long travail! Le sujet m′amusait: je voulais imaginer un Dante moderne dont l′ancien est un ancêtre, qui descend dans un enfer le plus profond et qui y retrouve les gens que nous connaissons. A la fin il va jusqu′au Paradis — mais ici je me suis arrêtée, car qu′est-ce que je peux savoir du Paradis? Et Victor [Mamchenko] m′implore de continuer — ce que je ne ferais sûrement pas. Quel dommage que je ne pourrais jamais te lire ce poème! Il est en vers russes, intraduisibles″.

21 New York, Harper and Row, 1963.

22 New York, Harper and Brothers, 1960.

23 «Русская мысль», Париж, 1957, №№ 1124 и 1125.

24 См., например, статьи Гиппиус «Дорогие покойники». — «Новая Россия», Париж, 1937, № 25, стр. 15; «С холодным вниманием». — Там же, 1939, № 70, стр. 6 и др.

25 Из письма Гиппиус к В. А. Злобину от 26 октября 1936 г.

26 Из письма Гиппиус к Грете Герелль от 1 декабря 1939 г.:

″Ces deux diables-frères, — l′aîné le bolchevik, et le cadet, nazi — ont bouleversé le monde, et on ne s′étonne plus de rien… Tout ce qui se passe me rend malade; surtout les excuses qu′on s′acharne de chercher pour le Diable-aimé, Staline et le bolchevisme, en lui permettant tout et ne se doutant pas (ou, peut-être, ne le disant pas) que c′est lui qui tient les rênes et qui a créé le Possédé de Berlin. Mais passons. Le Possédé n′en a pas pour longtemps, mais après? Comprendrait-on que rien n′est fait encore puisque le Diable No. 1 est toujours là?″

Из письма Гиппиус к Герелль от 19 декабря 1939 г.: ″Songez que depuis vingt ans que nous sommes en Europe, nous avons écrit, crié, supplié le monde d′y faire attention, nous avons raconté la vérité de ce qu′est le bolchevisme et comment l′Allemagne l′а planté et puis arrosé en Russie… Maintenant, seulement maintenant, ils commencent à ouvrir les veux pour voir cette chose bien simple, que sans le bolchevisme et son travail diabolique, ni le Possédé Hitler, ni cette terrible guerre n′existeraient jamais. Que Dieu ne veuille que ça soit trop tard!… Personne ne doute de la victoire sur Hitler, ce Possédé; elle est trop logique, cette victoire; mais si après toutes ses épreuves, … après l′effondrement du Possédé, reste intact et triomphant le principal Satan derrière l′Europe, le Bolchevisme, peut-elle aspirer à une paix stable?″

27 Из письма Гиппиус к В. А. Мамченко от 25—26 октября 1938 г.: «Если так можно разложить душу хотя бы одной сотой, или одной 1/10000 моего народа, я не могу этого терпеть, не хочу терпеть, не могу на это соглашаться … так как вообще, ни ради чего, не могу с терпением глядеть на явно и несомненно дьявольскую работу. И потому именно не могу, что тут лапы дьявола реально чувствую, как бы ощущаю его шерсть, а в душу и правоту народа верю…. Душа и тело народа должны победить и победят; победят они, в конце концов, и шерстяную лапу; но с каждым днем все дальше этот «в конце концов» и труднее победа, ибо с каждым днем глубже разложение; а тот остаток, вот эта 1/10000, — как примириться, что их-то уже когтистая лапа расплющила? Это вам пояснит, почему я никаких татарских завоеваний или гитлеровских (последние пусть гораздо хуже) не боюсь, или меньше боюсь, чем того, что идет в России сейчас, сверху до-низу. Пусть и потому еще, что вот это последнее я знаю, вижу, ощущаю, что оно уже есть, о первом же не знаю, будет ли даже — не знаю, и гадать мы можем лишь туманно. Дело лишь в выборе желания; выбирается оно трудно — но не выбирать нельзя, если есть внутреннее чувство со-знанием, — то или другое».

28 «Новый журнал», Нью-Йорк, 1961, LXVI, стр. 7.

29 Из письма к Грете Герелль от 16 декабря 1943 г.:

″j′ai donc toutes les raisons pour ne pas souhaiter une guérison, la seule chose — c′est que je finisse mon livre sur Dmitryf alors je serai libre de m′en aller, ce qui arrangerait tout″.

30″Le sentier perdu — A travers la forêt neigeuse. Le ciel est bas et lourd —

Et les sapins alourdis de neige. J′avance, la Tristesse est mon guide… J′avance, et toujours plus bas sont les cieux. Voilà qu′ils tombent en flocons de neige sur la neige. Les flocons dansent autour de moi et m′enveloppent. Ils tombent, ils tombent…

Plus de terre, plus de ciel, tout est neige. Elle tombe, et je tombe sous sa caresse — Je tombe dans ce silence étrange — Le coeur plein de joie indicible —

Et plein toujours de toi.

Oh! Je n′aime que l′inaccessible. Tout ce qu′on n′atteint jamais, Mon enfant,

ma Soeur, mon amie, Toi, mon unique lumière!

Et je sens mon sang se glacer — L′éternité qui s′approche —

Le silence, le silence — Et l′amour sans fin″.


Текст по изданию: Русская литература в эмиграции. Сборник статей под ред. Н. П. Полторацкого. Питтсбург. 1972.

* Пропуск в тексте.




 



Читайте также: