Вы здесь: Начало // Литературоведение // Зинаида Гиппиус и Анна Ахматова

Зинаида Гиппиус и Анна Ахматова

Нина Королева

В кругу кровавом день и ночь Долит жестокая истома… Никто нам не хотел помочь За то, что мы остались дома, За то, что город свой любя, А не крылатую свободу, Мы сохранили для себя Его дворцы, огонь и воду. (1, 348)

Гиппиус предпочтет ″крылатую свободу″ и будет до последнего дня своей жизни тосковать по России, которую больше не увидит.

До самой смерти… Кто бы мог думать? (Санки у подъезда. Вечер. Снег. ) Никто не знал. Но как было думать, Что это — совсем? Навсегда? Навек? Молчи! Не надо твоей надежды! (Улица. Вечер. Ветер. Дома. ) Но как было знать, что нет надежды? (Вечер. Метелица. Ветер. Тьма.) (366)

Гиппиус обращается к словам-сигналам петербургских реалий, ставших в эмиграции символами Родины-Петербурга, используя блоковский прием коротких назывных предложений (″Ночь. Улица. Фонарь. Аптека″). Надо сказать, что позже, когда о Блоке последнего, трагического предсмертного года его жизни, будет писать Анна Ахматова, она использует тот же прием — короткие назывные ″блоковские″ предложения, передающие напряжение и тревогу рушащегося мира: ″Он прав — опять фонарь, аптека, / Нева, безмолвие, гранит… ″ (2(1). С. 122).

Уехавшая из России Гиппиус ни на минуту не усомнилась в правильности своего выбора: Россия без свободы, народ, засекший свою свободу кнутом, были для нее неприемлемы, и она уехала, чтобы бороться за возрождение свободной России.

Ахматова так же ни на минуту не усомнилась в правильности своего выбора. Она будет жалеть изгнанников (″Даже мертвые нынче согласны прийти / И изгнанники в доме моем… ″), осуждать добровольно покинувших родину ″на растерзание врагам″ и ″надменно″ заявлять о себе и обо всех оставшихся:

А здесь, в глухом чаду пожара Остаток юности губя, Мы ни единого удара Не отклонили от себя. И знаем, что в оценке поздней Оправдан будет каждый час… Но в мире нет людей бесслезней, Надменнее и проще нас. (I, 389) /346/




 



Читайте также: