Вы здесь: Начало // Литературоведение // Зинаида Гиппиус и Анна Ахматова

Зинаида Гиппиус и Анна Ахматова

Нина Королева

Нина Валериановна Королева

Нина Королева

О личных взаимоотношениях Анны Ахматовой и Зинаиды Гиппиус сведений мало. В книге Гиппиус о Мережковском упоминается Ахматова в рассказе о конце 1917 года: ″Кажется невероятным, а между тем это было, что в самом конце 17-го <года>, в разгаре ночных грабежей, убийств и полного торжества Ленина, еще не только существовала газета Горького, но и другие старые, и я еще могла там печатать самые антибольшевистские стихи. Мало того: мы устроили, в Тенишевской зале, какое-то собрание или вечер, где Д<митрий> С<ергеевич> читал о Достоевском, а я, еще кто-то и Анна Ахматова — стихи. (Они, впрочем, безобидные)″1.

Анна Ахматова действительно выступала в зале Тенишевского училища — 18 апреля 1915 года в пользу 11 городского лазарета; 15 апреля 1916 г. — на вечере современной поэзии и музыки в пользу лазарета Вольно-экономического общества. Было и выступление осенью 1917 года или, точнее в январе 1918 г. — ″Утро России″ в пользу Политического Красного Креста. К этому времени у Ахматовой уже вышли три книги стихов — ″Вечер″, ″Четки″ (четырьмя изданиями), ″Белая стая″ (первое издание). Она — прославленная поэтесса, знамя нового, задорно отделившегося от символизма направления акмеизма2, о ней написано бесчисленное количество статей, ее уже назвали русской Сафо, ее имя все чаще упоминают рядом с именем А. Блока; выступать на одном вечере с нею любопытно даже мэтру символизма, великой Зинаиде Гиппиус, и это ей запомнилось до 1940-х годов, и имя Ахматовой названо ею.

Анне Ахматовой имя Зинаиды Гиппиус стало известно в ее гимназические годы — в конце XIX — начале XX в. в Царском Селе, затем в Киевской Фундуклеевской гимназии. В Киеве семья Змунчилло (Вакар), в которой она жила, ″по ее рекомендации выписывала журнал ″Весы″, а на уроках Ахматова цитировала наизусть своего любимого поэта той поры В. Я. Брюсова. Ей хорошо известен ″Мир искусства″ и другие современные журналы. Книги, в том числе Мережковского, присылает ей ее страстный /335/

поклонник поэт-символист Н. С. Гумилев — в Евпаторию и в Киев, из Петербурга и Парижа. В будущем, когда Ахматова начнет писать автобиографическую прозу, она изменит многие оценки, сместит акценты, она будет отрицать и свое увлечение В. Я. Брюсовым, и ученичество у него Н. С. Гумилева, и вообще будет говорить о символизме как о начале пути только применительно к Гумилеву, но отрицать символистское начало пути для себя, О. Мандельштама. М. Зенкевича и В. Нарбута, составивших группу акмеистов в Первом Цехе поэтов. Тогда же она будет довольно резко отзываться о Зинаиде Гиппиус и ее литературном окружении, о литературно-философских собраниях у Мережковских и рассказывать историю о том, как она была приглашена к Мережковским и не пошла к ним, так как была предупреждена о злоязычии Зинаиды Николаевны и о том, что та примет ее плохо. Широко известен и факт посещения Мережковских Гумилевым, читавшим им свои ранние стихи и рассказывавшим о своем миропонимании, после чего Гумилев был буквально высмеян Зинаидой Николаевной, воспринявшей его как нахального и бездарного юнца, чрезвычайно высоко о себе возомнившего. Как бы в противовес беспощадности Мережковских об акмеистах в это же время сочувственно размышляет А. А. Блок — и выделяет среди них Ахматову и ее бесспорно волнующие его стихи, которые становятся все лучше, а также записывает любопытное размышление о том, надо ли символистам бороться с Гумилевым, по сути дела ″своим″ для символистов.

Группу Гумилева-Городецкого, еще не заявившую себя в качестве противников символизма, Блок ″заметил″ примерно в октябре 1911 г. 20 октября он записал в дневнике после вечера, проведенного у Городецких: ″Было весело и просто. С молодыми добреешь″3, особо выделил Ахматову, ″разговор с Н. С. Гумилевым и его хорошие стихи о том, как сердце стало китайской куклой″ (С. 75). 10 ноября 1911 г. Блок не пошел ″к матери жены Кузьмина-Караваева, где собралось ″Гумилевско-Городецкое общество″, то есть, на одно из первых собраний акмеистов, но 17 апреля 1912 г. он уже подробно записывает свои впечатления от общения с Гумилевым и суждение о его формирующейся акмеистической теории: ″… утверждение Гумилева, что ″слово должно значить только то, что оно значит″, как утверждение — глупо, но понятно психологически, как бунт против Вяч<есла-ва> Иванова и даже как желание развязаться с его авторитетом и деспотизмом. В. Иванову свойственно миражами сверхискусства мешать искусству. ″Символическая школа″ — мутная вода. Связи quasi-реальные ведут к еще большему распылению. Когда мы (″Новый путь″, ″Весы″) боролись с умирающим, плоско-либеральным /336/

псевдо-реализмом, это дело было реальным, мы были под знаком Возрождения. Если мы станем бороться с неопределившимся и, может быть, своим (!) Гумилевым, мы попадем под знак вырождения. ″ (Т. 7. С. 140. ) Забегая вперед, скажем, что и много позже, в статье ″Без божества, без вдохновенья″ Блок положительно оценивает ранние идеи Гумилева и Городецкого, высказанные ими в манифестах 1913 г. на страницах ″Аполлона″, и связывает их идеи ″ акмеизма″ и ″адамизма″ — ″мужественно-твердого и ясного взгляда на жизнь″ — с собственными идеями о трансформации символизма, высказанными им в том же ″Аполлоне″ двумя годами ранее в статье ″О современном состоянии русского символизма″. Как в ранний период знакомства, так и в статье ″Без божества, без вдохновенья″ Блок выделяет особо талант Анны Ахматовой и вновь и вновь ставит под сомнение ее ″акмеистическую″ сущность: ″… не знаю, считала ли она сама себя ″акмеисткой″; во всяком случае, ″расцвета физических и духовных сил″ в ее усталой, болезненной, женской и самоуглубленной манере положительно нельзя было найти″. (Т. 6. С. 180). Блок согласен с оценкой, данной поэзии Ахматовой Корнеем Чуковским: ″аскетическая и монастырская по существу″, и вводит ее имя в ряд тех настоящих поэтов, на голос которых откликнулись читатели — несмотря на их теории: С. Городецкого, несмотря на его ″мистический анархизм″ (может быть, Блок имел в виду Г. Чулкова? — Н. К. ), И. Северянина — независимо от его ″эго-футуризма″, В. Маяковского — ″автора нескольких грубых и сильных стихотворений, независимо от битья графинов о головы публики, от желтой кофты, ругани и ″футуризма″ (Т. 6. С. 180 — 181).

Мнение о нелюбви Ахматовой к Зинаиде Гиппиус было прочным, и она его не опровергала. У Наймана: ″Мы их не любили, но… ″4 Впрочем, в советские годы, когда имя Гиппиус было именем злейшего врага большевиков и советской власти, было не так много людей, с которыми, и домов, в которых Ахматова могла бы говорить о Гиппиус, ее поэзии, пьесах или прозе, даже дореволюционной. Можно предположить, что эмигрантские стихи Гиппиус, повести и воспоминания Ахматова не знала.

Вот одно из воспоминаний, в которых сближаются эти два имени, — З. Б. Томашевской, в доме родителей которой было известно априори, что они современники великого гениального поэта — Анны Ахматовой, и для которой было счастьем видеть Ахматову гостьей своего отца и его коллегой по изучению Пушкина. З. Б. Томашевская писала: ″Среди старых фотографий есть одна очень забавная. Три молодых человека хохочут до слез над какой-то книгой. И надпись: ″Смеются все, стихи читая небезызвестной /337/

Зинаиды″. ″Это Попов, <Б. В. > Томашевский и <Сергей Аркадьевич> Янчевский читают стихи Зинаиды Гиппиус. Анна Андреевна, не любя Гиппиус, очень любила высказывать свои догадки, что именно они читают. Впрочем, это было всякий раз что-нибудь новенькое. Память у нее была дьявольская, но воспитанная — выборочная. Замечать курьезы, едва открыв газету или книжку, была их специальность — и Бориса Викторовича, и Анны Андреевны″5. Мы уже не узнаем, над чем смеялись три ученых литературоведа, и какие варианты причины их смеха приходили в голову отличавшейся изысканным остроумием Анне Андреевне. Для нас важна фраза: ″Не любя Гиппиус… ″

Я лично присутствовала при беседе с Анной Андреевной Ахматовой, когда ей был задан вопрос о ее отношении к поэзии Зинаиды Гиппиус. Она ответила, что любит у Гиппиус одно стихотворение — и процитировала его 1-ю строфу наизусть:

Не разлучайся, пока ты жив Ни ради дела, ни для игры. Любовь не стерпит, не отомстив, Любовь отымет свои дары.

У Гиппиус вторая строка — ″Ни ради горя… ″ Далее у Гиппиус:

Не разлучайся, пока живешь, Храни ревниво заветный круг. В разлуке вольной таится ложь. Любовь не любит земных разлук. Печально гасит свои огни. Под паутиной пустые дни. А в паутине сидит паук. Живые, бойтесь земных разлук!6

Это стихотворение под заглавием ″Берегись… ″, январь 1913 года; оно посвящено Д. В. Философову. Тему этого стихотворения — тему разлуки, гибельной для любви — можно угадать во многих лирических стихотворениях Анны Ахматовой, особенно в ″анреповском″ цикле. Но поразил и паук, несколько раз встречавшийся в лирике Гиппиус — мы встретим его в ″Лирическом отступлении Седьмой элегии″ Ахматовой: ″Пауки в окне… ″ — как символ гибели7. Был паук и в стихах Н. С. Гумилева: ″Вечерний медленный паук / В траве сплетает паутину, / Надежды знак. Но, милый друг, / Я взора на него не кину… ″ <… > Чтоб в час, когда могильный мрак / Вольется в сомкнутые вежды, Не засмеялся мне червяк, / Паучьи высосав надежды… ″ 19118. Это другой образ, другой паук, не гибельный, а знак надежды. С гиппиусовским /338/

и ахматовским пауком они полярны, и в то же время это разговор на едином образно-вещном языке символистских реалий. Поэтический язык символизма отчетлив в ранних стихах Гумилева, но явлен он и в ранних стихах Анны Ахматовой, которых сохранилось, к сожалению, не много, немногим более десятка из двухсот. Поэтический язык Зинаиды Гиппиус в них угадывается как одна составная часть среди многих других. Ахматова — начинающий поэт — была далека от главного в яркой и сложившейся индивидуальности поэта Гиппиус — от ее веры в силу духа и робости перед жизнью тела, от ее споров с Богом и договоров с дьяволом, эпатажного сострадания к дьяволу и греху, эпатажного же заявления о любви к себе, неповторимой и единственной. Но в некоторых темах — покорного ожидания подступающей смерти, обращения за помощью к ″брату″, соблазна и его преодоления, молитвы и поводов для молитвы о близких, о России — два поэта сближаются. При этом можно выделить два направления этих сближений и внутренних цитаций-споров в стихах Ахматовой по отношению к лирике Гиппиус. Первое направление — это детали общесимволистского поэтического языка, элементы мозаики, из которых строится образ. От ранних стихов, выдающих явные следы ученичества у символистов, эти элементы переходят в стихи зрелого мастера акмеиста, врастают в поэтическую систему Ахматовой и остаются ее поэтическим языком в поздние годы, когда отточенная ясность и психологическая точность наблюдений-выводов акмеизма начали уступать место неосимволистской размытости, скрытости сюжета, уведению читателя в зеркала и зазеркалья и в потаенные вторые и третьи смыслы.

Второе направление — родство поэтической мысли и позиций поэтов в мире, мироздании, гражданской и этической (христианской) системе ценностей. Обе женщины — поэты, обладающие мужским бесстрашным умом и умением формулировать не только ощущение, но и мысль о мире, о его событиях и законах.

Это родство мысли можно проследить на ряде произведений Анны Ахматовой, в которых вдруг, при тщательном прочтении и сличении, проступают контуры поэтической мысли Зинаиды Гиппиус.

Приведем несколько примеров.

В цикле-поэме ″Реквием″ кульминационной частью является десятый отрывок, ″Распятие″: состоящий из двух четверостиший:

/339/

1.

Хор ангелов великий час восславил, И небеса расплавились в огне. Отцу сказал: ″Почто Меня оставил!″ И Матери: ″О, не рыдай Мене. . ″

2.

Магдалина билась и рыдала, Ученик любимый каменел. А туда, где молча Мать стояла, Так никто взглянуть и не посмел. (I. С. 443)

Бесстрашие Анны Ахматовой-поэта в том, что она осмысляет свою судьбу как часть христианской истории, свою участь матери, у которой забирают сына, и разум которой едва удерживается на грани безумия от горя — как участь, сходную с участью Богоматери, Марии. Эти строки потрясают смелостью и силой, но они же утверждают тесную связь поэта Анны Ахматовой с поэтической культурой русского ″серебряного века″, русского символизма.

Есть такое трудное, Такое стыдное. Почти невозможное — Такое трудное: Это — поднять ресницы И взглянуть в лицо матери, У которой убили сына. Но не надо говорить об этом. (215)

Это стихотворение Зинаиды Гиппиус 1916 года. А вот — еще более близкий образ, из стихотворения Гиппиус ″Адонаи″ — обращенного к Богу протеста против Первой мировой войны:

Твои народы вопиют: доколь? Твои народы с севера и юга. Иль ты еще не утолен? Позволь Сынам земли не убивать друг друга! <… > Ты розлил дым и пламя по морям, Водою алою одел ты сушу. Ты губишь плоть… Но, Боже, матерям Твое оружие проходит душу! Ужели не довольно было Той, Что под крестом тогда стояла, рано? Нет, не для нас, но для Нее, одной, Железо вынь из материнской раны! <… > (205).

/340/

Библейский образ железа, пронзившего грудь матери — это образ Зинаиды Гиппиус, не имеющий аналога у Ахматовой; но образы Матери и Богоматери, стоящей под крестом, на котором распят ее сын, и которой невозможно, невозможно трудно взглянуть в лицо — у Ахматовой — даже не в лицо, а в ее сторону, ″туда, где молча мать стояла″ — общий у двух русских поэтесс.

Переклички мысли Ахматовой с поэзией символизма нередки, как видим, не только в ученический период ее творчества, что естественно, но и в зрелые годы. Например: У Ахматовой в 1960 г. : ″О своем я уже не заплачу. / Но не видеть бы мне на земле / Золотое клеймо неудачи / На еще безмятежном челе″. У Гиппиус: ″Свое — стерплю в гордыне… / Но — все? Но если все? / Терпеть, что все в машине, / В зубчатом колесе?″ Совпадает и первая строка, и основная мысль — сочувствие другим, которых перемалывает колесо истории.

Можно усмотреть перекличку с образами З. Гиппиус в целом ряде стихотворений Ахматовой, которые являются как бы продолжением сюжета Гиппиус или ответом-возражением на него. У Гиппиус:

Великие мне были искушенья. Я головы пред ними не склонил. Но есть соблазн… соблазн уединенья… Его доныне я не победил. Зовет меня лампада в тесной келье, Многообразие последней тишины, Блаженного молчания веселье — И нежное вниманье сатаны… (До 1903) (103)

У Ахматовой:

Соблазна не было. Соблазн в тиши живет. Он постника томит, святителя гнетет И в полночь майскую над молодой черницей Кричит истомно раненой орлицей. А сим распутникам, сим грешницам любезным Неведомо объятье рук железных. (Начало 1917) (I, 292)

В обоих случаях идет речь о тишине кельи, но у Гиппиус Сатана уговаривает человека остаться в келье и не возвращаться в мир любви и ненависти. У Ахматовой соблазн — это качество праведных, распутникам и грешницам он неведом, и неведомы мучения, с соблазном связанные. Но образ Сатаны близок и Ахматовой. У Гиппиус это может быть сатана-соблазнитель, сатана, удерживающий от греха, дьявол злобный или дьявол несчастный, /341/

которого должен спасти Христос, или дьяволенок, которому сочувствует человек:

За Дьявола Тебя молю, Господь! и он Твое созданье. Я Дьявола за то люблю, Что вижу в нем — мое страданье. Борясь и мучаясь, он сеть Свою заботливо сплетает… И не могу я не жалеть Того, кто, как и я, — страдает… (132)

У Ахматовой:

Дьявол не выдал. Мне все удалось. Вот и могущества явные знаки. Вынь из груди мое сердце и брось Самой голодной собаке. (Сентябрь 1922) (I, 392)

Дьявол рядом с ″псом голодным″ (блоковским, гетевским) характерен и для Гиппиус:

Какому дьяволу, какому псу в угоду Каким кошмарным обуянный сном, Народ, безумствуя, убил свою свободу, И даже не убил — засек кнутом? Смеются дьяволы и псы над рабьей схваткой…

У Ахматовой:

И целый день, своих пугаясь стонов, В тоске смертельной мечется толпа, А за рекой на траурных знаменах Зловещие смеются черепа. Вот для чего я пела и мечтала, Мне сердце разорвали пополам. Как после залпа, сразу тихо стало, Смерть выслала дозорных по дворам.

У Гиппиус: о мечтах, связанных с революцией и свободой — ″Юный март″ (8 марта 1917) и о крушении мечты:

Как скользки улицы отвратные, Какая стыдь! Как в эти дни невероятные позорно жить! <… > Мы стали псами подзаборными… 9 ноября 1917 (221)

У Ахматовой: Пока не свалюсь под забором… (I, 362) У Гиппиус: 12 ноября 1917: /342/

Наших дедов мечта невозможная, Наших героев жертва острожная, Наша молитва устами несмелыми, Наша надежда и воздыхание (222)

Правда, у Гиппиус речь идет конкретно об Учредительном собрании — ″Учредительное собрание, Что мы с ним сделали?″ У акмеистки Ахматовой никогда не могло бы быть столь определенного указания, ее мечта и крушение мечты гораздо более символистски размыты:

Все расхищено, предано, продано, Черной смерти мелькало крыло. Все голодной тоскою изглодано, Отчего же нам стало светло? <… > И так близко подходит чудесное К развалившимся грязным домам… Никому, никому не известное, Но от века желанное нам… Июль 1921 (I, 351)

Неожиданный ахматовский поворот — от разрухи и отчаяния — к радости — имеет параллель в поэзии Гиппиус — см. ее стихотворение ″Будет″, посвященное врачу и деятелю Политического Красного Креста, бесстрашно боровшемуся за спасение узников петроградских тюрем во время красного террора, И. И. Манухину:

Ничто не сбывается. А я верю. Везде разрушение, А я надеюсь. Все обманывают, А я люблю. Кругом несчастие, Но радость будет. Близкая радость, Нездешняя — здесь. (244).

У Ахматовой крушение окружающего ее мира — тема ее настоящего, разговор о сегодняшнем, хотя она и отдает себе отчет в историческом значении происходящего и ощущает себя частью истории. Лишь с конца 1930-х гг. , когда она начнет писать ″Поэму без героя″, она выступит ″мастером исторической живописи″, будет осмыслять свой исторический опыт эпически-отстраненно. /343/

У Гиппиус тема крушения мечты и разрухи настоящего обращена в глубь истории:

Простят ли чистые герои? Мы их завет не сберегли, Мы потеряли все святое: И стыд души, и честь земли. Мы были с ними, были вместе, Когда надвинулась гроза. Пришла Невеста. И Невесте Солдатский штык проткнул глаза. <… > Рылеев, Трубецкой, Голицын! Вы далеко, в стране иной… Как вспыхнули бы ваши лица Перед оплеванной Невой! (222)

Развалившие грязные дома Ахматовой, оплеванная Нева Гиппиус — это взгляд из одной точки, под одним углом зрения. Историзм Ахматовой более эпичен и спокоен, чем трагически заостренный историзм Гиппиус. Для Ахматовой современность осмысляется как часть истории, для Гиппиус история животрепещет как сегодняшняя боль. А чувство светлого примирения с будущим у обеих, как правило, близко к молитве. Гиппиус:

О, сделай Господи, скорбь нашу светлою, Далекой гнева, боли и мести, А слезы — тихой росой предрассветною О нем, убиенном на поле чести… (224)

Со словами утешения обращается Ахматова к матери, потерявшей сына на полях сражения Первой мировой войны:

Он Божьего воинства новый воин. О нем не грусти теперь. И плакать грешно, и грешно томиться В милом, родном дому. Подумай, ты можешь теперь молиться Заступнику своему. (″Утешение″, сентябрь 1914) (1, 208).

Хрестоматийно известны стихи Ахматовой времени Первой мировой войны — ″Молитва″, ″Тот август, как желтое пламя… ″, ″Мы на сто лет состарились, и это… ″ (Памяти 19 июля 1914). У двух поэтов одно восприятие войны — как бедствия народного, как горя матери, теряющей сына, когда утешить мать может только молитва и вера. /344/

Близки Ахматова и Гиппиус в восприятии послереволюционной российской действительности. Обе негодуют при мысли о возможной сдаче Петрограда немцам, флот которых стоит на подступах к городу. В дневниках Гиппиус — подробные записи о военных продвижениях немцев в начале 1918 г. : взятие Луги, Нарвы, Риги, ″немцы уже в Териоках″, вот-вот возьмут Гатчину. По слухам, в условиях Брестского мирного договора есть ″тайные пункты″, по которым Петроград будет сдан немцам без боя. Патриарх Тихон уже ездил к немецкому послу Мирбаху договариваться о реставрации монархии и о судьбе православной церкви. Так пишет Гиппиус, а у Ахматовой —

Когда в тоске самоубийства Народ гостей немецких ждал И дух суровый византийства От русской церкви отлетал, Когда приневская столица, Забыв величие свое, Как опьяневшая блудница, Не знала, кто берет ее… (1, 316).

Эти злые, наполненные возмущением строки близки к яростным стихотворениям Гиппиус о ″блевотине войны — Октябрьском весельи″ и пр. Роднит поэтов ощущение трагической беспомощности в годы кровавой смуты 1917-1918 гг. У Ахматовой:

Я в этой церкви слушала Канон Андрея Критского в день строгий и печальный, И с той поры великопостный звон Все семь недель до полночи пасхальной Сливался с беспорядочной стрельбой, Прощались все друг с другом на минуту, Чтоб никогда не встретиться… И смуту Кровавую я назвала судьбой.

У Гиппиус нет смирения перед кровавой смутой, нет покорного приятия судьбы из рук Божьих:

И если это Божья длань — Кровавая дорога — Мой дух пойдет и с Ним на брань, Восстанет и на Бога. (214)

Ахматова смиренно принимает тяжкую судьбу вместе с Родиной, ″столицей дикой″, расхищенной культурой, преданной свободой: /345/

В кругу кровавом день и ночь Долит жестокая истома… Никто нам не хотел помочь За то, что мы остались дома, За то, что город свой любя, А не крылатую свободу, Мы сохранили для себя Его дворцы, огонь и воду. (1, 348)

Гиппиус предпочтет ″крылатую свободу″ и будет до последнего дня своей жизни тосковать по России, которую больше не увидит.

До самой смерти… Кто бы мог думать? (Санки у подъезда. Вечер. Снег. ) Никто не знал. Но как было думать, Что это — совсем? Навсегда? Навек? Молчи! Не надо твоей надежды! (Улица. Вечер. Ветер. Дома. ) Но как было знать, что нет надежды? (Вечер. Метелица. Ветер. Тьма.) (366)

Гиппиус обращается к словам-сигналам петербургских реалий, ставших в эмиграции символами Родины-Петербурга, используя блоковский прием коротких назывных предложений (″Ночь. Улица. Фонарь. Аптека″). Надо сказать, что позже, когда о Блоке последнего, трагического предсмертного года его жизни, будет писать Анна Ахматова, она использует тот же прием — короткие назывные ″блоковские″ предложения, передающие напряжение и тревогу рушащегося мира: ″Он прав — опять фонарь, аптека, / Нева, безмолвие, гранит… ″ (2(1). С. 122).

Уехавшая из России Гиппиус ни на минуту не усомнилась в правильности своего выбора: Россия без свободы, народ, засекший свою свободу кнутом, были для нее неприемлемы, и она уехала, чтобы бороться за возрождение свободной России.

Ахматова так же ни на минуту не усомнилась в правильности своего выбора. Она будет жалеть изгнанников (″Даже мертвые нынче согласны прийти / И изгнанники в доме моем… ″), осуждать добровольно покинувших родину ″на растерзание врагам″ и ″надменно″ заявлять о себе и обо всех оставшихся:

А здесь, в глухом чаду пожара Остаток юности губя, Мы ни единого удара Не отклонили от себя. И знаем, что в оценке поздней Оправдан будет каждый час… Но в мире нет людей бесслезней, Надменнее и проще нас. (I, 389) /346/

В поэзии Ахматовой и Гиппиус можно найти много перекликающихся образов, — это и реалии прекрасного северного города Петербурга с его полноводными реками, белыми ночами, мостами, бесконечно длящейся зимней ночью, снегом, морозом, ветром, валящимися с мостов каретами. Это образы зеркальных отражений, двойных зеркал (у Гиппиус: ″И в верхнем — качались травы, / А в нижнем — туча бежала… / Но каждое было лукаво, / Земли иль небес ему мало, — / Друг друга они повторяли, / Друг друга они отражали… <… > И были, в зеркальном мгновеньи, / Земное и горнее — равны. ″ — ″Зеркала″ (274). Ахматовские зеркала и зазеркалья, гость, являющийся из глубины зеркал и пр. хрестоматийно известны). ) Это образ отданного кольца, как будто пришедшего в поэзию Гиппиус из ахматовской ″Баллады о черном кольце″:

Смотрю в лицо твое знакомое, Но милых черт не узнаю. Тебе ли отдал я кольцо мое И вверил тайну — не свою? Я не спрошу назад, что вверено, Ты не владеешь им, — ни я; Все позабытое потеряно, Ушло навек из бытия. (279)

Акмеистический стих Ахматовой проще и ″заземленнее″, приближен к фольклорной традиции и к быту российской барышни. Гиппиус уводит сюжет в символистские тайны, раскрытые Господом человеку ″из нежности и жалости″. Но исходный образ ″отданного кольца″ — един.

Еще одно, казалось бы, совсем неожиданное сближение. У Ахматовой есть жесткое стихотворение о волке, на которого идет охота круглый год и судьбе которого поэт уподобляет свою судьбу. Среди стихотворений Гиппиус 1925 года есть стихотворение, построенное на использовании того же образа, написанное тем же размером, что и ахматовское, но, разумеется, с иным, ″гиппиусовским″ решением темы: вместо ахматовского страдательного покорства — сопротивление подрастающего волка, угроза, отмщение за обиды своей матери-волчихе-революции, выкормившей его, как когда-то волчица выкормила Ромула

/347/ Гиппиус:

… Щетинишься ли, лая,
Скулишь ли — что за толк!
Я все ухватки знаю,
Недаром тоже волк. (351)

Ахматова:

… Не плачь, о друг единый
Коль летом и зимой
Опять с тропы волчиной
Ты крик услышишь мой (I (2), 22)

Переклички тем и их решений у двух поэтов особенно явственны в годы Первой мировой войны и революции, — и это естественно, т. к. они принадлежали к одному социально-общественно-культурному слою русского общества, к одной нравственно-этической среде. Символистка Гиппиус была более политически озабочена, общественно заострена; акмеистка Ахматова — более индифферентна, покорна, стояла вне партий и вне борьбы. И тем не менее именно о выступлении вместе с нею вспомнила Гиппиус много лет спустя, рассказывая о последних годах пребывания в России перед эмиграцией — о вечере в Тенишевской зале. Вернемся еще раз к этому сюжету, с которого мы начали эту статью. Об этом вечере 21 января 1921 г. ″Утро России″ в пользу Политического Красного Креста в зале Тенишевского училища, где выступали Д. С. Мережковский, Д. В. Философов, Сологуб, Гиппиус и Ахматова, есть и рассказ Ахматовой: ″На вечер ″Утра России″ была приглашена и я и они трое. Я там оскандалилась: прочитала первую строфу ″Отступника″, а вторую забыла. В артистической, конечно, сразу все вспомнила. Ушла и не стала читать. У меня в те дни были неприятности, мне было плохо… Зинаида Николаевна в рыжем парике, лицо будто эмалированное, в парижском платье… Они меня очень зазывали к себе, но я уклонилась, потому что они были злые — в самом простом, элементарном смысле слова″9. Ахматова прочитала на этом вечере ″Молитву″, ″Высокомерьем дух твой помрачен… ″ и, видимо, сбилась, читая третье — ″Ты — отступник: за остров зеленый… ″, посвященное Б. Анрепу и его отъезду в Англию. В дневнике от 20 января 1918 г. Гиппиус тоже говорит об этом вечере, — не о том, что Ахматова сбилась, читая, а о самом факте их совместного выступления и успехе всего вечера в целом: ″Вчера я видела Ахматову на ″Утре России″ в пользу Политического Красного Креста. Я нисколько не ″боюсь″ и не стесняюсь читать с эстрады, все равно что — стихи или прозу; перед 800 чувствую себя так же, как перед двумя (м<ожет> б<ыть>, это происходит от близорукости) — однако терпеть не могу этих чтений и давно от них отказываюсь. Тут, однако, пришлось, /348/

ведь это наш же Красный Крест. Уж и почитала же я им — все самое ″нецензурное″! Читали еще Мережковский, Сологуб… Народу столько, что не вмещалось. Собрали довольно. Вчера же были грандиозные крестные ходы. ″Анафему″ читали у Казанского собора″10. Вечер этот довольно широко освещался в прессе, в частности, о Гиппиус писала газета ″Новые ведомости″: ″в прочитанных З. Гиппиус стихах — ряд переходов от первых опасений за русскую свободу в ее первые, еще светлые дни, до печальной иронии по адресу тех, кто сделал ″нецензурным″ стихотворение об Учредительном собрании″. Поскольку Политический Красный Крест в это время занимался освобождением из Петропавловской крепости и из Крестов, переводом в тюремную больницу и спасением заключенных — бывших министров Временного Правительства, деятелей искусства, видных общественных деятелей, принадлежащих к партии кадетов и пр. , то ахматовское стихотворение ″Молитва″ должно было прозвучать на этом вечере как молитва и за этих узников-страдальцев, — что не могла не оценить Гиппиус.

В 1924 году в статье ″Литературная запись″ (часть вторая, ″О молодых и средних″), она писала о талантливых людях, оставшихся и продолжающих творить в России — это Сологуб, Сергеев-Ценский, Замятин, М. Пришвин, Пильняк, ″серапионы″ и особенно среди них М. Слонимский и др. И далее: ″Там Анна Ахматова, женственная, такая, казалось, робкая, словно былинка гнущаяся — и не сломившаяся, и смелая в своих последних стихах, по-прежнему прекрасных″11. Заслужить такую похвалу от Зинаиды Гиппиус было непросто, и заметим, что похвала распространялась не только на последние стихи, но и на многие другие, если не на все — ибо последние стихи Ахматовой по-прежнему прекрасны.

В заключение напомним евангельский образ Гиппиус, близкий поэтике Ахматовой — об оружии, острие, пронзившем сердце матери (Евангелие от Луки, 2, 35): старец Симеон встретил Богоматерь с младенцем в церкви и благословил их, и пророчествовал ей: ″… се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, и тебе самой оружие пройдет душу… ″ В журнале ″Гиперборей″ 1913, №5 (февраль) было опубликовано стихотворение Сергея Городецкого ″Анне Ахматовой″, в котором использован этот библейский образ, уже введенный в литературный обиход Зинаидой Гиппиус:

В начале века профиль странный (Истончен он и горделив) Возник у Лиры. Звук желанный Раздался, нежно воплотив Обиды, горечь и смятенье Сердец, видавших острие, Где в незабвенном столкновенье Два века бились за свое.

″Сердца, видавшие острие″ — это и сердце Анны Ахматовой, и сердце Зинаиды Гиппиус.

Примечания

1 Гиппиус З. Н. Живые лица. Воспоминания. Тбилиси. 1991. Т. 1. С. 303.

2 Анна Ахматова писала в заметке ″Гумилев″: ″… на моих стихах нет никакого влияния Гумилева, несмотря на то, что мы были так связаны, а весь акмеизм рос от его наблюдения над моими стихами тех лет, так же, как над стихами Мандельштама″ // Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие. Дневники, воспоминания, письма А. Ахматовой. М. , 1991. С. 313.

3 Блок А. А. Собр. соч. В 8 тт. М. , Л. , 1962-1963. Т. 7. С. 76. Далее — том и страница в тексте.

4 Найман А. Г. Рассказы о Анне Ахматовой. Л. , 1989. С. 97: «… почти о всех ″старших″ разговор начинался так: ″Мы его не любили, но… <… > Мы стихов Зинаиды Гиппиус не любили, кроме одного прекрасного четверостишия, — я вам его переписала <… >″ Речь шла о стих. ″Не разлучайся, пока ты жив… ″

5 Об Анне Ахматовой. Л. , 1990. С. 417-418.

6 Гиппиус З. Н. Стихотворения. СПб. , 1999. ″Новая Библиотека Поэта″. С. 198. Далее страницы в тексте.

7 Анна Ахматова, Собр. соч. В 6 тт. М. , 1998-2001. Т. 2(1). С. 211. Далее том и страницы в тексте.

8 Гумилев Н. С. Стихотворения и поэмы. Л. , 1988. Библиотека Поэта, большая серия. С. 395.

9 Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 1. 1924 — 25. Париж. С. 78-79.

10 Гиппиус З. Н. Дневники. В 2 тт. М. , 1999. Т. 2. С. 65-66. О стихах Гиппиус, прочитанных на вечере ″Утро России″ — ″Новые ведомости″, 1918. 22 января (4 февраля).

11 Современные записки. 1924. № 19. С. 242.

Текст по изданию: ″Зинаида Николаевна Гиппиус. Новые материалы. Исследования″. ИМЛИ РАН, М., 2002, с. 335-350




 



Читайте также: