Вы здесь: Начало // Литература и история // Вячеслав Иванов в Италии (1924—1949)

Вячеслав Иванов в Италии (1924—1949)

Алексей Климов

Иванову, отмечен во многих воспоминаниях о нем. Он был «человек круга, аудитории, согласия и содружества», пишет о нем П. П. Муратов.10

Круг знакомых Иванова, поэтому, был очень велик. Но очутившись на Западе в 1924 г., Иванов не предпринял почти ничего, чтобы восстановить контакт с теми многочисленными старыми друзьями, которые были теперь разбросаны по столицам Западной Европы.

Сыграло здесь, конечно, — особенно вначале — свою роль данное Ивановым при отъезде обещание не нарушать аполитичности. В некоторой мере, повлияли и чисто географические обстоятельства: Рим, и тем более Павия, были в смысле русской эмигрантской жизни «на отлете». Но здесь были, думается, и более глубокие причины. Сравнительная оторванность от старых знакомств начинается уже в Баку; во всяком случае, так это было воспринято многими: «Вячеслав Иванов в Баку, кто из нас не пожимал плечами при таком сопоставлении», писал Муратов; «Из всех других он должен был бы быть наименее изолированным».

В период войны и революции эстетико-историософские чаяния Иванова резко пошатнулись. За этим следовали исключительно тяжелые годы 1919—1920, когда Иванов с семьей бедствовал в голодной Москве и которые завершились смертью его жены. Все это привело к радикальной переоценке ценностей. Многое из прошлого казалось Теперь ненужным или иллюзорным. Оглядываясь на пройденный им путь в 1921 г., Иванов говорил М. С. Альтману о своих прежних надеждах: «Ах, как время все обернуло. Когда мы, ′символисты′, начали, нам представлялось совершенно иное. И вот нас уже объявили отошедшими. А между тем, как мало было сделано! (…) Я так далек от всего этого, словно я совершенно переменился, точно я умер».

Возврат к прошлому — и к кругу людей связанных с ним — явно был исключен для Иванова в те годы. Он искал именно новых путей, и в этом отношении переход Иванова в католичество в 1926 г. был характерным актом. А русская эмиграция, как казалось ему, жила исключительно прошедшим и мечтала о новом воплощении этого прошлого. Это было для Иванова в корне неприемлемо: «Возврат на старую колею — вот измена», писал он в 1931 г.; «Верность отцам… повелевает не вторить им и множить их ошибки, но исправить и восполнить их дело».11

Призвание русских Иванов видел, вслед за Достоевским (в Пушкинской речи), в построении некой всеевропейской, даже вселенской культуры. Поэтому он не мог не отвергать всякое эмигрантское дело уже в принципе. В письме 1935 г. к одному русскому эмигранту, фамилия которого для нас не важна, Иванов разъясняет эту мысль: «… Вы сетуете о ′разрушении русской культуры′; но она не разрушена, а призвана к новым свершениям, к новому духовному сознанию. Притом, как есть одна Истина, и одна Красота, так и культура /156/




 



Читайте также: