Вы здесь: Начало // Литература и история // Возвращение Гумилева

Возвращение Гумилева

Ефим Эткинд

Ефим Эткинд

Ефим Эткинд. Фото с сайта migdal.ru

Николай Гумилев вернулся к русским читателям, проживающим в Советском Союзе. В последние десятилетия отношение к его поэзии было одним из самых скандальных расхождений между противостоящими лагерями русской культуры. В СССР Гумилев бывал время от времени то поносим, то начисто запрещаем, на Западе же одно за другим выходили издания его стихов, прозы, писем, критических статей. Запрет на Гумилева доходил до комизма: биографу А.А.Ахматовой запрещали упоминать о том, что она в 1910 году вышла замуж за Гумилева; приходилось изворачиваться, пользуясь неуклюжими перифразами, — вроде того, например, что Ахматова была ″женой руководителя акмеистического направления″. В 1968 году книга Е.С.Добина об А.Ахматовой была брошена под нож только потому, что в ней несколько раз упоминался Гумилев; книгу Добина переиздали, изъяв проклятое имя. Иногда такие изъятия совершенно удивительны. Известно, например, что во главе объединения ″Цех поэтов″ стояли /123/ два так называемых ″Синдика″ — Гумилев и Городецкий; на 22-ой странице книги Е.С.Добина читаем: ″Во главе ″Цеха″ стояли три ″синдика″, в том числе Сергей Городецкий. Не два, а три… — это заведомая ошибка. Издательство пошло на грубое искажение факта, чтобы только не назвать Гумилева: нельзя же сказать: ″Во главе ″Цеха″ стояли два ″синдика″, в том числе С.Городецкий″… — это вызвало бы гомерический хохот. А ″три″ и ″в том числе″ — звучит вроде пристойно, хоть на самом деле и глупое вранье, навязанное Добину цензурой.

Да и мне пришлось пострадать от этого дурацкого запрета. Тогда же, около 1968 года, в издательстве ″Прогресс″ выходила составленная мною двуязычная антология ″французские стихи в переводе русских поэтов″; парнасский поэт Теофиль Готье был у меня представлен хрестоматийно-известными переводами Гумилева. Стихи, далекие от всякой политики, чисто эстетские, стилизованные, иногда слегка эротические — в духе нового рококо:

Ты хочешь, чтоб была я смелой?
Так не ругай, поэт, тогда
Моей любви, голубки белой,
На небе розовом стыда…

Книга была уже сверстана — тут-то и возник скандал: ″белую голубку″ безжалостно выкинули из сборника, не остановились и перед расходами на переверстку. Как же можно — переводы Гумилева!

До войны о нем еще можно было писать — но в каком тоне! Вот профессор Б.В.Михайловский в учебнике ″Русская литература XX века″ (1939) учит студентов филологических факультетов: ″… агрессивные устремления нашли свое воплощение в поэзии Гумилева. Гумилев прославил ницшеанскую ″мораль сильных″, воинствующих аристократических индивидуалистов, агрессивных людей…, ″расу завоевателей древних″, командиров, — презирающих и укрощающих бунтующую чернь″… ″Открытый антидемократизм, монархизм″. И еще: ″… на передний план проступали черты идеологии буржуазного паразитизма…″. Постоянно подчеркивается, что Гумилев — /124/ империалист, расист, ненавистник народа, певец колониализма, агрессор.

Так было около 50 лет назад, в 1939 году. Через 30 лет, в 1969-ом, вышла двухтомная академическая ″История русской поэзии″ (Пушкинский Дом АН СССР), где В.Тимофеева внешне приличнее, а по сути дела так же расправлялась с Гумилевым; ее очерк о нем кончался бездоказательным и страшноватым утверждением: ″Поэт-монархист (…) вступил на путь борьбы против победившего народа, стал участником контрреволюционного заговора и понес заслуженную кару″. (стр.380). Для В.Тимофеевой почти что бессудный расстрел поэта на основании сомнительных, скорее всего сфабрикованных обвинений, это — ″заслуженная кара″. Так в Советском Союзе академические литературоведы становятся защитниками, а то и сотрудниками ЧК.

Интересно, как себя чувствует сегодня В.В.Тимофеева? Сегодня ее людоедские выводы опровергаем не мы, зловредные эмигрантские клеветники, а журнал ″Огонек″, выходящий под редакцией незапятнанного охранителя и непоколебимого сталиниста Анатолия Софронова. Читаем в ″Огоньке″ от 22 апреля 1986 года (заметим: вдень рождения Ленина): ″Прекрасный художник, он (Гумилев — Е.Э.) оставил интересное и значительное литературное наследие, оказал несомненное влияние на развитие русской поэзии. Его ученикам и последователям наряду с высоким романтизмом свойственно стремление к точности поэтической формы, так ценимой Гумилевым, одним из лучших русских поэтов начала XX века.″ Да-да, ″один из лучших русских поэтов″ — так характеризует Гумилева журнал Софронова. А про конец его в той же заметке сказано уклончиво, но для умеющих читать понятно: ″Жизнь Н.С.Гумилева трагически оборвалась в августе 1921 года.″

Надо радоваться: советские читатели получили в дар еще одного прекрасного поэта. Россия — страна чудес: чуть ли не каждые три года она совершает открытия. Подумать только, сколько прибавилось у нас блестящих поэтов за последнее время: О.Мандельштам, М.Волошин, Вяч. Иванов, Н.Клюев, В.Хлебников, не говоря уже о воскресших И.Бунине, С.Черном, /125/

М.Цветаевой, Б.Пастернаке, Б.Корнилове, П.Васильеве, С.Кнычкове, (даже Тютчеве и Фете). Впереди еще немало открытий: ждут своей очереди Вл.Ходасевич, М.Кузьмин, З.Гиппиус, Г.Иванов, Вл.Набоков, Б.Поплавский, И.Зданевич, Б.Лившиц… Все это поэты по манере и масштабу разные, но без них русская литература непредставима. Неужели в каждом случае мы будем ждать ″столетия″? Вообще-то говоря, столетие — благое дело: за один только последний год русские читатели получили Хлебникова и Гумилева. Никто на Западе нас не понимает, когда мы пытаемся объяснить: ″Представьте себе, — толкую я французам, — представьте себе, что вдруг вам разрешают открыть для себя Верлена, через три года — Бодлера, потом поочередно Рембо, Малларме, Апполинера, Поля Валери, — после того, как все они были более полустолетия под запретом… Что бы вы почувствовали? Как изменилось бы лицо французской и мировой литературы? А вот В России именно это и происходит″.

Надо радоваться, и мы рады. Более того, я счастлив, что многомиллионный советский журнал опубликовал стихи, которые совсем недавно считались — нет, не сомнительными, а чудовищно реакционными. Таковы ″Капитаны″ — будто бы гимн империализма и колониализма; сколько пришлось брани на одну только строфу, посвященную тому из капитанов, который

… бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыплется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.

Эти феерические стихи обзывали жандармскими (против бунта на борту!), эстетскими (золото с кружев), низкопоклонными перед Западом (если манжеты, то уж непременно брабантские!..). А теперь — теперь софроновский ″Огонек″ их публикует — после перерыва в 65 лет — и прославляет героизм их автора: ″Его храбрость и презрение к смерти были легендарны, — читаем во вступлении. — Редкие для прапорщика награды — два солдатских ″Георгия″ — служат лучшим подтверждением его боевых подвигов.″ Все это абсолютно /126/

правильно, — а как же быть с певцом империализма, с жандармским поэтом Гумилевым? Тех оценок никто не опроверг. Они принадлежат не иным, а советским историкам литературы и критикам. Еще недавно за Гумилева давали срока — за переписку его стихов, за чтение их в обществе, даже за хранение книжек. А теперь, в дни столетия, еженедельник ″Литературная Россия″ (от 11 апреля), который тоже публикует подборку стихотворений, дает за подписью Бориса Примерова вот какой неправдоподобный текст:

″Впервые стихи Гумилева я услышал из уст замечательного русского прозаика Виталия Александровича Закруткина. Это было давно — на заре моей юности. Автор ″Кавказских записок″ и ″Плавучей станицы″, участник Великой Отечественной войны, читал горячо, увлеченно, с какой-то особой любовью. В молодую крепкую память, — продолжает Борис Примеров, — входили строки, как гвозди, с первого удара сильного точного слова:

Я не оскорбляю их неврастенией,
Не унижаю душевной теплотой.
Не надоедаю многозначительными намеками
На содержимое выеденного яйца.
Но когда вокруг свищут пули,
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать, что надо.

Это было человеческое самоутверждение″, — комментирует Борис Примеров. В этом рассказе две прелестных стороны. Первая: Виталий Закруткин знал Гумилева наизусть и восторженно читал его юному Примерову этак в 1956 году (Борис Примеров родился в 1938) — читал, рискуя свободой. А ведь Закруткин был из верных верный, из преданных преданный, земляк, друг и прославитель Шолохова, автор верно-подданнейшей эпопеи ″Сотворение мира″… Как же так? При чем же тут певец империализма Гумилев? Все они такие: ″Они попивают тихонько вино, Проповедуя воду публично″, — писал о лицемерах Г.Гейне. Сам ″солдат партии″ Фадеев топтал Пастернака, оплевывал его на газетных страницах, а /127/ вечером, напившись, рыдал пьяными слезами и читал вслух стихи: ″Цвет небесный, синий цвет, Полюбил я с ранних лет…″

Это — первая сторона. Вторая вот какая. Приведенные Примеровым строки — из стихотворения ″Мои читатели″ (″Старый бродяга в Аддис-Аббебе…″), сборник ″Шатер″ (1921, написано в 1918 году). Это программное стихотворение особенно часто цитировали, обличая ″империализм″ Гумилева, но не эти строки, а предшествующие:

Много их, сильных и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Умиравших от жажды в пустыне,
Замерзавших на кромке вечного льда,
Верных нашей планете,
Сильной, веселой и злой…

Стихи эти называли ″ницшеанскими″. А последние строки стихотворения ″Мои читатели″ тоже не вызывали восторга советской ортодоксальной критики — они раздражали своей религиозностью:

А когда придет их последний час,
Ровный, красный туман застелет взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую милую жизнь,
Всю родную странную землю,
И, представив перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно Его суда.

Вот какие стихи с восторгом читал друг Шолохова Виталий Закруткин и запоминал наизусть студент Литинститута Борис Примеров. И что же, оба они в то же самое время верили учебникам, поливавшим грязью Николая Гумилева? Но если даже Виталий Закруткин был издавна диссидентом, вслух прославлявшим Сталина и Шолохова, а втайне декламировавшим Гумилева, то на ком стоит Советская власть?

Тот же Борис Примеров в ″Литературной России″ сообщает, что он ″из бесед с многими поэтами военного поколения… узнал, какое влияние Гумилев имел на них — от Тихонова до /128/ Шубина, от Симонова до Недогонова…″. Б.Примеров совершенно прав, да и его собственные стихи, скажем, из сборника ″Синевой разбуженное слово″ (1964) выдают несомненное влияние Гумилева. Но ведь даже такие безусловные поклонники Гумилева, как Тихонов, Симонов, Багрицкий не смели произнести его имени, а Андрея Синявского долго поминали недобрым словом за то, что он написал о Гумилеве в КЛЭ: ″Некоторые черты творчества Гумилева — яркая декоративность изображения, поэтическая ясность языка, романтическая театральность жеста — оказали известное влияние на раннее творчество советских поэтов — Н.Тихонова, Э.Багрицкого и других…″ (т.2, 1964). Так вот, это самое утверждение, которое могло быть опубликовано в 1964-ом, оказалось политической ошибкой и даже диверсией в 1969-ом, и вдруг, более двадцати лет спустя — в 1986 году — повторено как ни в чем не бывало, словно никто иначе, чем А.Синявский, никогда и не думал. Неисповедимы пути истины в коммунистическом мире!


Текст по изданию: журнал ″Время и мы″, Иерусалим, 1986




 



Читайте также: