Вы здесь: Начало // Рецензии // Темная соль, или Пир для собеседника

Темная соль, или Пир для собеседника

Инна Ростовцева

«В спокойных пригородах снег сгребают дворники лопатами» (1913) — это еще чеховская Россия у Мандельштама, чеховский пейзаж, с трактирами, где «самоваров розы алые горят», с чеховским ощущением вещи и времени — «от вторника и до субботы одна пустыня пролегла». «Есть книга чудная, где с каждою страницей галлюцинации таинственно слиты», — кажется, это сказано Анненским о «Черном монахе» Чехова, а его финал проигран в музыке следующих строк: «Смычка заслушавшись, тоскливо/Волна горит, а луч померк, — /И в тени душные залива/Вот-вот ворвется фейерверк» («Villa nazionale»). Чехов присутствует в художественном сознании Иннокентия Анненского — в его «радуге конченных мук», — там, где красота страдания, жизни и смерти на грани символа, в котором есть теплота сплачивающей тайны. В тексте зрелого Чехова, где «Чехов созерцает распад» (Ходасевич), скажем, таком: «… листья кленов, похожие на лапы, резко выделялись на желтом песке аллей», «кругом далеко было видно белое и черное, и сонные деревья склоняли свои ветви над белым» («Ионыч»), уже таится вопрошание недосказанности, которое задает и переводит на язык символа И. Анненский: «… зачем у ночи вырвал луч, /засыпав блеском ветку клена?» («Электрический свет в аллее»).

Тот факт, что сразу же за Чеховым Томас Венцлова «захватывает» для исследования эпоху и пространство русского символизма с его восходящими и кризисными явлениями и берет в «собеседники» И. Анненского и Ф. Сологуба, созвучных символизму и друг другу (статья «Тень и статуя»), говорит о том, что автор книги идет нетривиальным путем «столбовой дороги» ХХ века: точно угадывает и описывает те содержательные «пустоты», которые очень долго лишали картину литературы ХХ века ее «цветущей сложности».




 



Читайте также: