Вы здесь: Начало // Рецензии // Темная соль, или Пир для собеседника

Темная соль, или Пир для собеседника

Инна Ростовцева

Не удивительно, что статьями о Пастернаке и Бродском, сохраняющими статус современного искусства, заканчивается книга. Удивительнее другое: и в этих работах, особенно в статье о Бродском, с которым автора связывала личная дружба, сохраняется масштаб сопоставления произведений, присущий всей книге в целом. Не случайно с сочувствием приводятся слова Бродского о том, что поэзия, выражая глубинную сущность человека как вида, «основана на сходстве». В то же время наше внимание обращается и на мысль философа Игоря Смирнова: «Новый текст, если он эстетически отмечен, нацелен на то, чтобы констатировать в используемом им литературном материале повторяемость и прорвать ее» (курсив наш. — И. Р. ).

Топос «пира», относящийся к наиболее глубинным и устойчивым в мировой и русской литературе, исследуется Венцловой на примере раннего произведения Пастернака «Пиры» (1928), обычно редко привлекаемого для анализа.

Пью горечь тубероз, небес осенних горечь…

Венцлова обнаруживает в пастернаковских образах, таких, казалось бы, современных, отмеченных печатью новой поэтики, непрозрачных, темных, — глубокие корни, связующие материю его стиха с опытом русского золотого и серебряного века, и делает это с врожденным чувством поэтического вкуса, который редко кому дается в подобного рода исследованиях. Только поэт мог приметить и нам показать самую запоминающуюся строку пастернаковского стихотворения «В сухарнице, как мышь, копается анапест»: «… она поражает свежестью: другого такого олицетворения стихотворной формы, возможно, нет в русской поэзии». Однако секрет воздействия строки, по мысли Венцловы, еще и в том, что мотив мыши отличается семантической архаичностью и глубиной. По всей видимости, здесь присутствует еще пушкинский подтекст — мышь соотносится с пушкинской строкой «жизни мышья беготня» и популярной, возможно, известной Пастернаку статьей М. Волошина «Аполлон и мышь» (1911). Венцлова показывает — и читатель присутствует при этом открытии, — что «пиры» насквозь прошиты ассоциациями с классической русской поэзией; пастернаковский текст устанавливает даже квазидиалог между «Пиром во время чумы» Пушкина и тютчевским стихотворением «Mаl’aria», он, оказывается, может иметь еще один тютчевский подтекст — «Кончен пир, умолкли хоры…».




 



Читайте также: