Вы здесь: Начало // Литературоведение, Собеседники // Путешествие из Петербурга в Стамбул

Путешествие из Петербурга в Стамбул

Томас Венцлова

опыте», «выблядок», «мы опять-таки имеем дело», «устервим». Порою это Мандельштам, пересказанный устами современного обитателя Литейного проспекта:

Тот или иной бог может, буде таковой каприз взбредет в его кучевую голову, в любой момент посетить человека и на какой-то отрезок времени в человека вселиться. [...] Очаг не отличается от амфитеатра, стадион от алтаря, кастрюля от статуи. (82)

Порою это рассуждения об истории, наводящие на мысль о Зощенко и даже Аверченко:

Что воспоследовало – хорошо известно: невесть откуда возникли турки. Откуда они появились, ответ на это не очень внятен; ясно, что весьма издалека. Что привело их на берег Босфора – тоже не очень ясно, но понятно, что лошади. (94)

Эти приемы Бродского невозможно подвести под понятие сказа – уже хотя бы потому, что расстояние между нарратором и автором определяется с трудом. Скорее следовало бы говорить о специфическом модусе повествования. Этот модус включает, среди прочего, постоянную оглядку на читателя или собеседника, постоянное его провоцирование, стремление к диалогу, который кончается, не успев начаться:

И еще я предвижу, что не будет ни ваз, ни черенков, ни блюда, ни человека в очках. Что возражений не последует, что воцарится молчание. Не столько как знак согласия, сколько как свидетельство безразличия. (102-103)

Во всяком случае, переводить эту речь на английский затруднительно или невозможно. «Выблядок» – не то, что ″bastard″, «устервим» – не то, что ″let us nastify″, «рэзать», произнесенное с кавказским акцентом, – далеко не то, что ″massacre″. «Ихних» переводится как ″theirs″, «две тыщи» – как ″two thousand″, «шикарный вид» – как ″splendid panorama″, и, наконец, «в процессе все мы знаем чего» переводится ″in the course of Great Terror″. /228/




 



Читайте также: