Вы здесь: Начало // Литература и история // Первая мировая война в стихах Вячеслава Иванова

Первая мировая война в стихах Вячеслава Иванова

Хенрик Баран

В настоящей статье рассматривается ряд стихотворений Вячеслава Иванова периода 1914-1917 гг., темой которых является центральное событие этого периода — мировая война и участие в ней России. Речь идет о корпусе текстов, большинство из которых появилось в повременных изданиях (впоследствии некоторые вошли в состав отдельных сборников Иванова). Но это относительно скромное ″военное наследие″ представляет интерес как попытка поэта-философа, поэта-мистика, поэта-эзотерика, знаменитого своими сложными произведениями, требующими от читателя большой эрудиции, откликнуться на события, непосредственно затрагивающие будущее страны и ее граждан.

Henryk Baran

Хенрик Баран. Фото с сайта svobodanews.ru

В этот период Иванов стал частым гостем на страницах крупных газет. И хотя он печатался в них реже, чем Бальмонт, Мережковский, З.Гиппиус или Сологуб, тем не менее к началу войны у хозяина ″башни″ сформировалась привычка выступать ″всенародно″.

Иванова порой причисляли к тем русским писателям и поэтам, которые оказались охваченными ″ура-патриотизмом″1. Высказывалась и иная точка зрения: ″События мировой войны взволновали поэта; однако он не спешил откликнуться на них дежурными ″патриотическими″ стихами (какими погрешали тогда многие его собратья, например Федор Сологуб)″2. Оба эти мнения нуждаются в корректировке. Иванов поддерживал участие России в войне и был видной фигурой в философской полемике о значении мирового конфликта для страны3. Что касается его стихотворных откликов на войну, то хотя они действительно несравнимо более редки, чем у его собратьев по перу4, это, тем не менее, часть русской военной лирики, и их наличие должно быть учтено как эпизод творческой биографии Иванова.

Самыми ранними и, пожалуй, лучшими ″военными″ стихотворениями Иванова являются три текста, входящие в небольшой цикл ″На Оке — перед войной″. Они открывают собой книжку ″Русской мысли″, в которой также были помещены тексты публичных выступлений С.Н.Булгакова, Г.А.Рачинского, В.Ф.Эрна, кн. Е.Н.Трубецкого и самого Иванова на заседании московского Религиозно-Философского Общества 6 октября. Тексты датированы: ″Когда колышет хвою…″ — 12-м июля, ″Злак высох. Молкнул гром желанный…″— 16-м, а ″Темнело. Мимо шли. Привалом…″ — 18-м5, что подчеркивает их ″провидческий″ характер.

В цикле переплетаются три плана. Реальный — это имение Петровское на Оке, деревенский пейзаж (″И в далях за рекою, / Мерцает огонек″), парк в усадьбе, марширующие войска, бивуак, который наблюдает

/171/

лирический герой (″Сверкнули вдоль дубов окрайных / Костры. Стал гомон, смех дружней″). Ассоциативный план — единичное, но значительное упоминание ключевого события русской истории (″…древним валом / Что Дмитрий городил Донской″). Последний, мифологический план — это образы Ночи, Судьбы (Рока), Смерти (″На отмели той суши, / Где ткет царица Смерть / Покровы, смерти глуше, / Прозрачнее, чем твердь…″), Матери-Земли (″Не верь Земли покою″). Взаимодействие всех этих планов, особенно в конце цикла, формирует тему надвигающейся войны, которая обречет на гибель многих солдат:

Война-ль? Не ведали. Гадали,
И лихо вызывали бой…
А по реке, из светлой дали,
Плыл звон — торжественной Судьбой, —

Не слышный им… И покрывала
В намеках звездных шевеля.
Могилою благословляла
Сынов возлюбленных Земля.

В этом цикле война лишь упоминается; предвидится. В трех же следующих стихотворениях тема мирового конфликта становится главной. Тексты эти — ″Суд″ (″В миру ль на вселенское дело…″), ″Недугующим″ (″Ты, Совесть русская…″) и ″Убеленные нивы″ (″Не человеческим плугом…″) — созданы под воздействием тех ″экстатических волнений″ начального периода войны, которые, по словам Сологуба, охватили Россию в целом, и поэтов-символистов в частности, побудив последних ″принять эту войну″6.

″Суд″, написанный 18 ноября 1914 г.7, в значительной мере является стихотворным переложением ряда высказываний из речи Иванова ″Вселенское дело″ на октябрьском заседании Религиозно-Философского Общества (РМ, 97-107). Участие России в войне, утверждается в стихотворении, есть ″вселенское дело″, ″Таинство в Боге″. Борьба великих держав изображена как апокалиптическое столкновение небесных сил, которые одновременно олицетворяют и народы, участвующие в войне: ″На Суд, где свидетели — Громы, / Меч острый — в устах Судии, / Народные Ангелы в споре / Сошлись о вселенском просторе″8. Ср. в статье:

″Душа народа, в глазах моих, есть ответственный перед Богом, им посланный и ему подсудный ангел, подобный тем ангелам частных церквей, которых изображает одобряемыми и обличаемыми начало Иоаннова Откровения. Вселенский характер предпринятого дела налагает на душу России одну из неисповедимых ответственностей, коих вес на весах Судии несоизмерим ни с чем, что знает, как грех или славу, человеческий

/172/

суд. На том суде, где взвешиваются преступления и заслуги народных ангелов, свидетельствуют громы, и приговор изрекает Сидящий на Престоле — Тот, из чьих уст исходит обоюдоострый меч″ (РМ, 98).

Сопоставление с прозаическим текстом позволяет понять смысл синтаксически осложненного образного ряда второй строфы стихотворения: ″В какую окрайную мету / Метнул Мировержец комету, / Что лик исступленный вперила / Во мрак и повисла стремглав, / Власы рассыпая прямые / По тверди, где звезды немые / Простерли весы и мерила, / Истцы неоправданных прав?″. Ср.: ″Мы еще не огляделись, где мы и что с нами; мы еще воображаем, будто все осталось на старых местах, а между тем уже перенесены в иную среду и несемся в новом пространстве, как бы увлеченные могучею кометой, — вместе со всем, нас окружающим″ (РМ, 107).

В стихотворении ″Суд″ Иванов осмысляет войну в семантических категориях, характерных для его модели мира в целом: восходящее / нисходящее, дневное / ночное, земное / небесное. За возвышенной образностью лишь изредка просвечивают реальные события — немецкое наступление во Франции и разрушение Реймского собора9. В связи с этим в тексте упоминаются традиционные заступницы Франции и Парижа, св. Жанна д′Арк и св. Женевьева (по преданию, молитвы последней и ее советы жителям столицы предотвратили нашествие полчищ Аттилы)10, что дает возможность провести аналогию с современной ситуацией. Стихотворение заканчивается видением Божьей Матери, которая ″пути возбранила″ тому, кто по определению поэта, ″Ничтожества славит пустыню, / Кромешную празднует тьму″11.

″Недугующим″ и ″Убеленные нивы″, датированные в рукописи 20-м ноября 1914 г. (С.С. IV, 714), появились в очередных выпусках нового еженедельника ″Отечество″, основанного в ноябре 1914 г. З.И.Гржебиным12. Оба стихотворения посвящены судьбе России и русского народа во время войны, однако они сильно отличаются по риторике и тональности. В стихотворении ″Недугующим″ Иванов выступает в роли трибуна, призывая ″Совесть русскую″ — русскую интеллигенцию, верную высоким идеалам, избавиться от сомнений (″Своей стыдишься ты красы, / Своей не веришь правде явной″), преодолеть страх перед участием в борьбе и соединиться с народом в правом деле: ″О Совесть русская! пора / Тебе, переболевшей ложью / Уединенного добра, — / Беглянке овчего двора, / Войти с народом в Правду Божью!″.

Помещенное на обороте обложки журнала, это стихотворение носит безусловно программный характер. Почти сразу за ним следует статья другого автора (напечатанная с цензурными купюрами), обсуждающая ту же проблему ″перелицовки мирной общественной идеологии в идеологию

/173/

военную″13. Приведем ключевой отрывок из этого текста, прямо перекликающийся со стихотворением Иванова:

″Но как направить прежние интеллектуальные запасы? Как использовать рационалистические представления о наших общественных задачах? Как быть с космополитическими настроениями? Как совершить эту грандиозную перелицовку нашей идеологии и притом совершить под гул орудий, в суете военных сборов, при отсутствии прежних средств обмена мнениями, без собраний, без возможности коллективных решений? И была опасность, что русской интеллигенции суждено остаться именно лишь свидетелем, лишь благожелательным нейтральным наблюдателем, а не участником борьбы; что оставаясь верной своей природе, она не сумеет стать активной по отношению к войне.

А между тем ни одна минута не была потеряна. Колебаний не было и на мгновение. На смену старым навыкам, рядом с привычной идеологией, выдвинулись новые чувства и представления, которым нет иного слова, как: стихийная вера в Россию14.

В ″Убеленных нивах″ риторика также наличествует, но здесь она оттеняется высокой лирикой. В стихотворении (ключом к которому служит эпиграф: ″…Посмотрите на нивы, как они побелели… Евангелие от Иоанна 4, 35″), поэт опирается на несколько библейских образов, передавая ощущение того чуда преображения, которое, как впоследствии отметил Сологуб, ″должно было свершиться в братском подвиге великого единения, торжественного соборного действия″15:

Нечеловеческим плугом
Мир перепахан отныне.

На мирской мировщине
Нам скоро друг с другом.
Над ясным лугом,
Целоваться в соборной святыне.

Вырвано с глыбою черной
Ко́ренье зол застарелых.

Жди всходов белых,
На ниве просторной,
Народ чудотворный
Поминаючи верных и смелых.

Крепко надейся, и веруй,
Что небывалое будет.

/174/

Чу, петел будит
Под мглою серой
Уснувших глухо!
Мужайся: не мерой
Дает Бог Духа,
И Солнце Земли не забудет.

И в этом тексте Иванов использует формулировки и образы, встречающиеся в его публицистических произведениях. Центральный фрагмент стихотворения аналогичен следующему отрывку из статьи ″Вселенское дело″ о сакральном значении переживаемых событий: ″Прошлое должно быть искуплено и завершено; Христово на земле — прозябнуть в иных и непредвиденных произрастаниях. Столь великим и всеобщим вижу я уже совершающийся сдвиг всех условий и отношений всемирной духовной и материальной жизни, что прежние корни неисчислимых и застарелых зол кажутся мне как бы выкорчеванными и вывернутыми из пластов земных, перепаханных нечеловеческим плугом″ (РМ, 106).

9 января 1915 г. Иванов создает виртуозный образец гекзаметра-— четверостишие ″Finis Bellonae″:

Медную медные мчат жеребцы колесницу Беллоны
Медным помостом времен: стонет отгулом Земля.

Девять крылатых побед адамантовый кремль отмыкают;
Сорок серебряных труб — ″Ржавьте, мечи!″ — дребезжат.

Четверостишие было напечатано в сборнике ″Клич″ после стихотворения Иванова ″Рождество″ (″В ночи звучащей и горящей…″)16 и тематически с ним перекликается. Образ ″девяти крылатых побед″ отсылает к последней строфе этого текста: ″Земля несет под сердцем бремя / Девятый месяц — днесь, как встарь, — / Пещерою зияет время… / Поют рождественский тропарь″; в обоих случаях имеется в виду временной промежуток, отделяющий Благовещенье (25-ое марта) от Рождества. Разумеется, призыв ″Ржавьте, мечи!″, как и образ богини войны, возвращающейся в свой храм, приобретает в эпоху войны особый смысл. Однако дело здесь не в изменившемся отношении поэта к войне, а в самом жанре рождественских стихов и в природе праздника, к которому они приурочены.

Следует заметить, что почти все ″военные″ стихи Иванова входят в разряд календарных текстов и первоначально были напечатаны в рождественских или пасхальных номерах периодических изданий17. При их рассмотрении необходимо учесть существенные черты праздничной (календарной) литературы и способы ее подачи читателю. Речь идет о традиции, окончательно сформировавшейся в последние два десятилетия

/175/

19-го в. Согласно этой традиции, ряд дат — прежде всего Рождество и Пасха — ежегодно отмечался изданием особых номеров газет и журналов, в которых помещались соответствующие литературные тексты и иллюстрации. В основном печатались рассказы, уходящие корнями в фольклорную традицию несказочной прозы, а также испытавшие мощное воздействие святочных повестей Диккенса и других зарубежных авторов18. Стихотворения появлялись значительно реже, и только примерно с середины 1900-х годов наблюдается увеличение доли поэтических текстов в праздничных номерах.

В период революции 1905-07 гг. рождественские и пасхальные выпуски, в которых раньше из года в год утверждались вечные ценности религиозно-морального плана и повторялся, с определенными вариациями, довольно ограниченный набор сюжетов, начали использоваться в политических целях. Появление многих новых газет и облегчение цензурных условий инициируют произведения, в которых образы Рождества и Пасхи осмыслены в соответствии с лозунгами и идеями разных партий и группировок. Довольно часто в это время весь номер, или значительная его часть, строится в рамках определенной политической программы19.

Политизированность праздничных выпусков стала особенно заметной во время войны, когда, с одной стороны, государство испытывало потребность превратить прессу в пропагандистское оружие, а с другой стороны, по крайней мере в начале конфликта, правительственная линия встречала поддержку со стороны большинства общества.

″Текущий год прибавил к чисто пасхальным сюжетам еще сюжеты пасхально-боевые и просто боевые″,— иронически отметил в своем обзоре пасхальных стихотворений 1915 г. тогдашний критик20. Написанные к этой Пасхе произведения Иванова вполне заслуживали такой характеристики.

В феврале-марте 1915 г. Иванов написал стихотворение ″Плач по убиенным воинам″ (С. С. IV, 715). Возможно, оно предназначалось для пасхального выпуска ″Русского слова″. Однако этот номер газеты вышел с двумя его другими текстами-откликами на самые последние события: ″Перемышль″ (″В год, в который Сретенье Христово…″) и ″Чаша Святой Софии″ (″Расступились древле чудом стены…″)21.

Как указывает дата под газетным текстом, ″Перемышль″ был написан 9-го марта, в день сдачи австрийским генералом Кусманеком крупнейшей крепости в Галиции. Это событие, значение которого для дальнейшего хода войны против Австро-Венгрии оценивалось очень высоко, вызвало много патриотических демонстраций по всей стране22. За день до этого, согласно помете в С.С, было написано стихотворение ″Хвала″ (″Господь, живый в твоих святых…″), по-видимому, под воздействием ожидаемой победы. В этом произведении поэт, ″отечества певец″, проводит параллель

/176/

между человеческой деятельностью и наступлением весны, между небесными и земными событиями: «″Земля победой спасена, / Весной земля красна; / И как незримо в небеси / Так вьяве на Руси / Творится Воля″, — реет звон, — / ″Твоя, Отец времен!″»23. Тот же прием играет еще более значительную роль в стихотворении ″Перемышль″, в котором обыгрываются даты из церковного и народного календаря:

В год, в который Сретенье Христово
В первый день февральский клиры пели.
Прозвучало к Руси Божье слово,
В понедельник на шестой неделе.

Из семи седмиц пред Пасхой ранней,
В новолунье, марта в день девятый,
Благовестом славы с поля браней.
Вешнею с небес грозой крылатой.

День чудесный, день живых хвалений,
Громового снежный день обета.
Будь России, первый день весенний.
Первенцем из дней Господня лета.

День перемышльской победы определяется по отношению к Сретенью и Пасхе; существенно также, что по народному календарю 9-ое марта это со́роки, праздник сорока мучеников, ″вторая встреча весны″. В этот день, согласно народным поговоркам и приметам, ″зима кончается, весна начинается″ и наблюдается ″прилет жаворонков″24, этих глашатаев смены времени года: использование эпитета ″крылатой″ в 8-й строке, вероятно, навеяно и этим обстоятельством25.

Второй ″пасхальный″ текст Иванова, ″Чаша Святой Софии″, отражает другие надежды, распространенные в русском обществе и связанные с успехами в войне против Турции, которые являлись возрождением русских мессианских чаяний по поводу Константинополя. Первые месяцы 1915 г. принесли не только победы над армией Энвер-Паши в Закавказье, но и успешное начало морских операций союзного флота у Дарданелл, которые, как многие надеялись, должны были в недалеком будущем привести к падению Турции27. Газетные репортажи в начале марта были сосредоточены на действиях союзников против турецких укреплений на Дарданеллах28, а в публицистике того времени часто обсуждался вопрос о судьбе бывшего Царьграда29.

В основу стихотворения Иванова положена легенда, связанная с храмом Св. Софии. Когда солдаты султана Мехмета Победителя, взявшие Константинополь, вошли в великую церковь, они нашли там не только

/177/

толпу ищущих убежища горожан, но и священников, которые служили обедню. Согласно преданию, свершилось чудо: южная стена церкви открылась, и в нее скрылись священники, с обещанием вернуться тогда, когда здание опять станет христианским храмом30.

Этот сюжет излагается в первой строфе стихотворения Иванова. Во второй строфе легенда осовременивается благодаря текущим событиям; поэт заявляет, что возвращение, которому способствуют и земные и неземные силы, уже близко: ″За морем светает, за горами: / Схимники встают из недр пещерных, / Солнцем ночи в дебрях Киммерии, / Крестоносных ратей воеводы″.

Легенда о храме Святой Софии, которая, в частности, легла в основу стихотворения А.Майкова ″Ай-София″, актуализировалась в публицистике и художественной литературе 1915 г. Пересказ этого предания, очень близкий к тексту первой строфы Иванова, дан участником одного из пропагандистских изданий Д.Я.Маковского31. Кроме Иванова, со стихотворной обработкой этого сюжета выступил и нововременский поэт Вл. Жуковский (1871-1922)32, а в конце года, к Рождеству, в печати появился и прозаический вариант33.

″Не знаю, сможете ли Вы поспеть, Вячеслав, прислать стихи, даже если они уже у Вас и есть, к пасхальному номеру″,— пишет М.М.Замятнина Иванову в Сочи в ночь на 20 марта34. Полученные чуть ли не в последний момент стихотворения Иванова открывали литературный отдел газеты, и их патриотическая тональность проецировалась на весь выпуск. В отличие от других произведений, помещенных в этом номере, оба текста Иванова снабжены датами, что подчеркивает их соотнесенность с внетекстовой реальностью и в какой-то мере придает самому поэту статус ″певца Отечества″35.

На подобное восприятие ″Чаши Святой Софии″ несомненно повлияло и другое обстоятельство. Пятнадцатого марта, т.е. через четыре дня после указанной в газете даты его написания, произошло событие, для многих послужившее подтверждением того, что их надежды по отношению к Царьграду будут наконец осуществлены: русский черноморский флот ″бомбардировал внешние форты и батареи Босфора и принудил турецкие миноносцы, пытавшиеся выйти в море, вернуться в пролив″36. Эта военная операция в поддержку англо-французских сил оценивалась как историческое событие и вызвала восторженную реакцию в печати37. Сообщение о происшедшем в ″Русском слове″ начинается со следующей высокопарной фразы: ″Впервые за всю свою многовековую историю под турецким владычеством древний град Константина услышал гром орудий с моря, возвещавший о близком конце Оттоманской империи″38. Тот же дух витает и в других газетах того времени39. Стихотворение Иванова,

/178/

опубликованное через неделю после действий русских кораблей, усиливало этот общий публицистический гул.

Отметим, что сочетание военных мотивов с религиозными встречается и в других пасхальных номерах 1915 года. Так, напр., ″Утро России″ поместило три иллюстрации: первая — ″Пасхальные открытки в армию от союза городов″, вторая — ″Захваченные под Праснышем у германцев орудия″, третья — ″Св. София, ныне мечеть (Айя-София)″40. А передовица в другой газете, которая сравнивает страдания России за восемь месяцев войны со Страстями Иисуса, рисует следующую идиллическую картину недалекого будущего: ″После крестных страданий — день Светлого Воскресения. В небывалой мощи и славе встанет среди народов Россия. Мирно потекут воды синего Босфора у берегов русского Царьграда, с Карпатских вершин зоркий глаз будет сторожить русскую границу, в дружную семью сольются освобожденные славянские племена. Так завершится через малое время историческая миссия России среди народов41.

Начало передовицы в пасхальном номере ″Нового времени″ в 1915 г. проецирует события, переживаемые Россией, непосредственно на вечность:

″Ныне для нас мистерия религии сливается с мистерией истории, которая ведь есть часть природы, и в ней также умирают и оживают: хочется добавить: также умирают, но — веруют, и тогда — вторично оживают. Нынешний 1915 год, как мы веруем и чаем, сделается годиною воскресения славянских народов, над погребением которых столько потрудились и Тевтоны и Турки…″42

Такого рода оптимизм, предельно сакрализовавший восприятие войны, оказался непродолжительным. Через два месяца после взятия Перемышля крепость опять перешла в руки противника; из месяца в месяц немецкое наступление проникало все глубже на территорию России, а к концу 1915 года союзники покинули Дарданеллы. Стратегическое положение начинает оцениваться более трезво, а вопрос о колоссальных потерях на фронтах, раньше затушевывавшийся во имя предполагаемых побед, выдвигается на первый план. В дальнейшем, несмотря на цензурные ограничения, календарные номера отражают сдвиг в общественном мнении43. Во многих художественных текстах, опубликованных на Рождество 1915 года, появляется тема человеческих жертв, приносимых на алтарь войны. Характерно стихотворение Т.Л.Щепкиной-Куперник ″Мать″, в котором одинокая женщина горюет о гибели всех своих сыновей. Последняя строфа заканчивается вопросом, повисшим в воздухе: ″Шестерых, моя родимая, / Всех забрали шестерых… / Чем-то, родина любимая, / Ты заплатишь мне за них?..″44.

/179/

В этой атмосфере Иванов печатает три стихотворения в рождественском выпуске ″Русского слова″: ″Исповедь Земле″ (в значительно измененной редакции включено в ″Свет вечерний″ (С.С. III, 558-559)), ″Последние времена″ (″Потерпи еще немного…″ — впоследствии вошло в третью часть мелопеи ″Человек″, которую Иванов писал в 1915 г.) и упомянутый выше ″Плач по убиенным воинам″. Лишь последний из этих текстов эксплицитно связан с войной: многочисленные потери объясняются в нем как жертва, приносимая стране, — ″Кровию запечатленный / Сговор наш с глыбой сырой″. Стихотворение заканчивается тройным обращением душ погибших солдат к Богу: ″Дай нам Свой мир совершен-ный! / Русь нашей кровью омой! / Дай во святых нам покой!″45.

Два других стихотворения не имеют прямого отношения к военной тематике, однако могут быть прочитаны и в этом ключе. В ″Исповеди Земле″ Иванов разрабатывает сюжет об убийстве, — не только человека-брата, но и березы, оказавшейся свидетельницей происшествия. Газетная редакция стихотворения завершается призывом к прекращению кровопролития, что, естественно, имеет и более широкий смысл: «Ангелы сказали в небесах далече: / ″Матери-Чернице суд над ним вершить. / Припади к Земле ты, грешный человече, / Обещай родимой больше не грешить″»46. Стихотворение ″Последние времена″ состоит из ряда апокалиптических картин и заканчивается угрожающим образом из ″Слова о полку Игореве″:

Но когда: ″Его, живого,
Вижу, вижу: свил Он твердь!″ —
Вскрикнет брат, — уста другого
Проскрежещут: ″Вижу Смерть!..″

И в старинную отчизну
Внидет сонм живых отцов;
И зажжет Обида тризну
С четырех земли концов47.

Такая концовка, независимо от смысла, вложенного в нее самим поэтом, настраивает читателя на прочтение стихотворения в контексте современной истории, тем более, что эти строки перекликаются с другим произведением, которым открывается номер — ″Игоревы дни. 1185-1915″ A.B. Амфитеатрова (″О, ты, плач панихиды! / О, ты, кладбища стон! / Крыльев Девы-Обиды / Древлий трепет и звон! // Солнце в небе затмилось… / Рыщут Карна и Жля… / За шеломянем скрылась / Ты, родная земля!″)48.

На Пасху 1916 г. Иванов напечатал два стихотворения в ″Русском слове″: ″Над окопами″ и ″Невеглас″ (оба написаны в 1915 году). ″Над

/180/

окопами″ — последнее стихотворение Иванова, где военная тема заявлена открыто — дает картину ночного затишья на фронте, и некоторые строки его могут быть истолкованы в религиозном плане (″Полыхает мгла зыбучая, — / И плывут во мгле венцы…″)49. Второй текст, впоследствии разделенный на два произведения (″Невеглас″ и ″Эпод″) и включенный в ″Свет вечерний″, построен на сравнении между подвижником-простецом, который знал ″лишь Архангельский Привет″, но после смерти которого произошло чудо, и русским народом, от имени которого поэт молит Деву-Марию: ″Сократи мучений сроки, / Сроки тяжкие родин / И кровавых сих годин / Покаянные уроки″50. Несомненно, что эти строки — такие далекие от заявлений прошлой весны — воспринимались читателями как прямой намек на возрастающие страдания России51.

И, наконец, наступило Рождество 1916 г. На первом месте в литературной части рождественского выпуска ″Русского слова″ появляются два стихотворения Иванова — ″Бу́ди, бу́ди!″ и ″Замышленье Баяна″. В первом тексте, снабженном эпиграфом из ″Братьев Карамазовых″ — отрывком из речи Зосимы, — Иванов обращается к России, упоминая ее испытания (″годы крестного труда″) и призывая ее к покаянию и исполнению религиозного долга: ″О Христе молитесь, люди!″52. Второй текст снабжен эпиграфом из ″Слова о полку Игореве″, который вводит взаимосвязанные мотивы памяти и исторического творчества.

В отличие от ″Замышленья Баяна″, которое лишь косвенным образом — напоминанием о глубинных истоках русской православной культуры — могло быть связано со спецификой рождественского выпуска и обстановкой войны, ″Бу́ди, бу́ди!″ имело более непосредственное отношение к современной ситуации. Независимо от точной даты его написания (в автографе стоит ″декабрь 1916″, С. С. IV, 717), оно было напечатано и стало доступно читателю во время ″министерской чехарды″, углубляющегося экономического кризиса и постоянного ухудшения военной обстановки. Не исключено, что толчком к созданию стихотворения послужило и конкретное событие: начиная с 20-го декабря, газеты заполняются сообщениями о том, что найден труп исчезнувшего за несколько дней до этого Г.Распутина, версиями его убийства, а также многочисленными подробностями о его жизни и деятельности53. В этой атмосфере государственной и общественной тревоги Иванов опять облачается в одеяние пророка, но на этот раз его внимание сосредоточено на внутренней ситуации России, а не на конфликте с внешним врагом. Начинается новый этап участия Иванова в гражданской жизни страны, который будет продолжен в 1917-1918 гг.54

Автор выражает благодарность С.Лубенской, Г.Обатнину, А.Осповату и Б.Хеллману за помощь и советы при подготовке этой статьи.

/181/

Примечания

1 Цехновицер О. Литература и мировая война, 1914-1918. М., 1938. С. 120. (См. также с. 273).

2 Аверинцев С.С. Вячеслав Иванов // Иванов Вячеслав. Стихотворения и поэмы. Л., 1976. С. 50.

3 См. изложение и анализ этой полемики в статье: Хеллман Бен. Когда время славянофильствовало. Русские философы и первая мировая война // Sludia Russica Helsingiensia et Tartuensia. Проблемы истории русской литературы начала XX века. Ред. Л.Бюклинг и П.Песонен. Helsinki, 1989. Р. 211-239.

4 Иванов не упоминается в известном обзоре Ал. Ожигова (Н.П.Ашешов) начала 1915 г. На бранной лире. (Война и современная поэзия) // Современный мир. 1915. № 2. Отд. П. С. 291-302.

5 Русская мысль. 1914. Кн. 12. Отд. II. С. 1-2 (В дальнейшем ссылки на этот выпуск (РМ) даются в тексте). Впоследствии цикл этот, слегка переработанный и дополненный стихотворением ″Я видел сон в то лето пред войной…″ (1937), вошел в сборник ″Свет вечерний″ (Оксфорд, 1962).

6 Сологуб Федор. Дерзание до конца // Биржевые ведомости. 1917, № 16138. 16 марта. С. 5.

7 Стихотворение открывает январский номер ″Аполлона″ за 1915 год (С. 1-2).

8 Иванов Вячеслав. Собр. сочинений. Т. 4. 1987. Брюссель. С. 22-23. (В дальнейшем ссылки на это издание даются здесь и в тексте с указанием тома и страницы). Смысл термина ″вселенский″ в мировоззренческой системе Иванова раскрывается в его статье: «″Вселенским″ право именуется то, что не численно относится к совокупности обособленных частей разделенного мироздания, но сверхчувственно знаменует внутреннюю живую целокупность Мировой Души. Говоря о вселенском деле, я говорю о действии духа, о деле духовном» (РМ, 97).

9 ″Чья правда? Но сень Иоанны, / Ковчег крестоносцев узорный, — / Червей огнедышащих зевы / Вотще пожирают собор!″. Ср. ″Сведется ли на нет и ничто стародавний вопрос славянский и современный ему восточный вопрос, седой, как Реймский собор, этот узорчатый ковчег крестоносцев, в утрате которого ничто не утешит ни нас, ни отдаленнейших потомков наших?″ (РМ, 105).

10 The Catholic Encyclopedia. Vol. 6. New York. P. 413-415.

11 Ср.: ″…одного взгляда на исступленно свирепое лицо того мрачного демона, что покрыл своим телом германские полки, достаточно, чтобы отрицательно определить содержание вселенского дела, подъятого в Боге для отражения этих бешеных и смертоносных вихрей″ (РМ, 101-102).

12 ″Недугующим″ — 1914. № 6. 14 декабря; ″Убеленные нивы″ — 1914. №7. 25 декабря. С. 122. Впоследствии оба текста были перепечатаны в сборнике ″Война в русской поэзии″ (Пг., 1915).

13 Станкевич В. Когда началась война… / Отечество: Иллюстрированная летопись. 1914. №6. 14 декабря. С. 102.

14 Там же. С. 103.

/182/

15 Сологуб Федор. Указ. соч.

16 День печати. Клич. Сборник на помощь жертвам войны / Ред. И.А.Бунин, В.В.Вересаев. Н.Д.Телешов. М, 1915. С. 20. ″Рождество′′ впоследствии вошло в состав сборника ″Свет вечерний″ (С.С. III, 556).

17 Это относится и к стихотворению ″Убеленные нивы″: № 7 журнала ″Отечество″ обозначен как ″рождественский″.

18 См. Душечкина Е.Д. О характере переживания времени в русской периодике XIX века // Пространство и время в литературе и искусстве: теоретические проблемы, классическая литература. Методические материалы по истории литературы. Даугавпилс, 1987. С. 38-40; Ее же. Предисловие // Русская календарная проза: антология святочного рассказа. Учебные материалы по спецкурсу. Таллинн. 1988. С. 3-14: Ее же. Святочный рассказ: возникновение и упадок жанра // Пространство и время в литературе и искусстве. Методические материалы по истории литературы. Даугавпилс, 1990. С. 42-44; Ее же. Русские святки и петербургский святочный рассказ // Петербургский святочный рассказ. Л., 1991. С. 3-10; и др. работы.

19 См.: Baran H. The Tradition of Religious Holiday Literature and Russian Modernism // Christianity and its Role in the Culture of the Eastern Slavs, vol. 2. Ed Robert P. Hughes and Irina Paperno. Berkeley — Los Angeles: University of California Press, 1994. Русский перевод см.: Дореволюционная праздничная литература и русский модернизм // Баран Хенрик. Поэтика русской литературы начала XX века. М., 1993. С. 284—328. Одновременно, особенно в крупных газетах, наблюдается и противоположная тенденция — к ″эстетизации″, к превращению праздничного выпуска в своеобразную литературную ″галерею″, где ″выставлялись″ прежде всего знаменитые писатели и поэты, которых данное издание сумело привлечь к сотрудничеству. Встречается немало высокохудожественных текстов, которые не следуют шаблонам календарной литературы и имеют весьма отдаленную связь с праздником, к которому приурочено их появление в печати. Так, например, пасхальный номер ″Русского слова″ за 1916 г., предложил читателям публикацию из черновиков Пушкина и ″Легкое дыхание″ Бунина.

20 Доброхотов А. Маленький фельетон. Пасхальная поэзия // Волгарь. 1915. № 82. 28 марта. С. 2.

21 Русское слово. 1915. № 67. 22 марта (4 апреля). С. 3.

22 См.: Отклики победы. В Москве // Русское слово. 1915. № 56. 10(23) марта. С. 2. См. также снимки манифестаций в честь сдачи Перемышля в Петрограде и других городах // Огонек. 1915. № 12. 22 марта (4 апреля); № 13. 29 марта (11 апреля).

23 Стихотворение было опубликовано в журнале ″Отечество″ (1915. № 11. С. 11), где оно датировано 9-м марта, по-видимому, чтобы подчеркнуть его сиюминутность.

24 Даль В.И. Толковый словарь. М., 1980. Т. 4. С. 275. (2-ое изд.)

25 Обыгрывание календарных и связанных с ним культурных ассоциаций встречается и в некоторых газетных откликах (напр., в ″Московских ведомостях″, ″Новом времени″ и др.) на эту военную удачу: ″Перемьппль — это наш вестник весны, это — наш светлый жаворонок, в которого мы верим и которого мы приветствуем ликующими» весенними песнями″. (Газетный день // Утро России. 1915. № 69. 11 марта. С. 1).

/183/

26 См.: Михайловский В. Полный разгром // Русское слово. 1915. № 6. 9 января. С. 2; Его же. Разгром турецкой армии // Русское слово. 1915. № 15. 20 января. С. 1.

27 ″Великий час решения судеб Ближнего Востока пробил. Стальным кольцом Россия и ее союзники сжимают и с суши и с моря Оттоманскую Порту. Приближается исторический момент последней борьбы…″ (Мертвое море // Русское слово. 1915. № 39. 18 февраля (3 марта)).

28 См., напр., Михайловский В. В Дарданеллах // Русское слово. 1915. № 50. 3(16) марта. С. 2.

29 Следующая цитата является типичной: ″Как решен этот вопрос союзниками, к какому соглашению пришли Франция, Англия и Россия, — точно еще неизвестно, но, по некоторым заявлениям, по кратким сведениям, проникшим в печать, нужно думать, что вопрос этот решен так, как желала и ожидала Россия: проливы и Константинополь будут принадлежать ей″ (По поводу войны. — Будущее Константинополя // Русское слово. 1915. №51. 4(17) марта. С. 4.

30 См.: Runciman Steven. The Fall of Constantinople, 1453. Cambridge, 1965. P. 147.

31 Медведев K.O. Древние сказания о Царьграде // Царьград. Под ред. Ив. Лазаревского. М., 1915. С. 60. Легенда упоминается и в другой статье Медведева: ″Царьград в русской поэзии″ (В том же сборнике. С. 78).

32 Жуковский Вл. Предание // Новое время. 1915. № 14018. 21 марта (3 апреля). С. 20. Стихотворение является частью небольшого цикла ″Накануне″, целиком посвященного предполагаемой победе над Турцией.

33 См.: Маркс Н. Тень… (Греческая легенда) // Одесские новости. 1915. № 9929. 25 декабря С. 4.

34 РГБ. Ф. 109, к. 19, ед. хр. 19, л. 68 (сообщено Г.Обатниным).

35 Патриотическая и военная тематика отражена в большинстве помещенных в номере произведений; особенно выделяются в этом отношении произведения Сологуба (″Пасха новая″, ″Надежда воскресения″) и С.Мамонтова (″В древнем Галиче. Сонет″, ″Галицкие храмы″).

36 Наш флот у Босфора! // Утро России. 1915. № 75. 17 марта. С. 2.

37 Газетный день // Утро России. 1915. № 75. 17 марта. С. 2.

38 Решительный момент // Русское слово. 1915. № 62. 17(30) марта. С. 2.

39 Ср., напр.: ″Радостное чувство удовлетворения испытывает в эти дни Россия. <…> мы сознаем, что переживаем канун великого, быть может, величайшего события в истории современной России″. (Наш флот у Босфора! // Утро России. 1915. № 75. 17 марта. С. 2.).

40 Утро России. 1915. № 80. 22 марта. С. 3.

41 День Воскресения // Биржевые ведомости. 1915. № 14741. 22 марта(4 апреля). (Утр. вып.) С. 1.

42 Христово Воскресение в 1915 г. // Новое время. 1915. № 14019. 22 марта (4 апреля). С.З.

43 Ср. процитированный выше фрагмент из ″Нового времени″ и начало рождественской передовицы в той же газете: ″Праздник мира, — где твой покой? Праздник семейств, — где твои чада? — так невольно спрашивается в сердце, так спросят сегодня бесчисленные русские

/184/

семьи. Страшная, тяжкая година у нас за спиною <…> Как-то истины небесные и земные перемешались, стали на место друг друга″ (С Рождеством Христовым // Новое время. 1915. № 14295. 25 декабря С. 4).

44 Огонек. 1915. № 52. 27 декабря. Сдвиг, происшедший за год в общественном сознании, показывает сопоставление, например, двух стихотворений Георгия Иванова. В первом из них поэт оптимистически утверждает: ″Уже слабеет враг, уже / Готов он рухнуть с пьедестала, / И на предательском ноже / Зазубрил слишком много стали. // А ты по-прежнему сильна, / Глядишь в лицо грозовым тучам, / Неизнуренная страна, / Цветешь за воинством могучим!″ (″Родине″ // Огонек. 1915. № 1. 4(17) января). А во втором, используя рождественские мотивы, он рисует куда более сдержанную картину настоящего и будущего: ″Идут в лучах серебряной звезды, / Несется праздничное пенье… / Но на пути — кровавые следы / Убийства, злобы, разрушенья. <…> Любовь — сильней тревоги и тоски, / В сердцах крепка живая вера, / Но правый суд и радость далеки, / Как Вифлеемская пещера!″ (″Волхвы″ // Огонек. 1915. № 52. 27 декабря).

45 Русское слово. 1915. № 296. 25 декабря. С. 3.

46 Там же.

47 Там же.

48 Там же. Несмотря на такое мрачное начало, стихотворение Амфитеатрова заканчивается оптимистически: ″Веселее! Бодрее! / Игорь сыщет свое!.. / Конец поля — на Шпрее — / Он преломит копье!″.

49 Русское слово. 1916. № 83. 10(23) апреля. С. 2.

50 Там же.

51 Ср. начало статьи Бердяева: ″Никогда еще за всю историю мира не было такого царства смерти. Вся энергия человеческая, вся изобретательность человеческая направлена на убиение живых, а не на воскрешение мертвых. <…> Кажется, что люди совсем забыли о Христе и совсем перестали верить в Воскресение Христа″ (Бердяев Н. Смерть и Воскресение // Утро России. 1916. №101. 10 апреля. С. 1).

52 Русское слово. 1916. № 298. 25 декабря. С. 3.

53 См., напр., номера ″Русского слова″ за 20-е (№ 293) и 21-е декабря (№ 294).

54 Отзвук военной тематики — в стихотворении ″Вперед, народ свободный″, написанном в мае 1917 г. Здесь Иванов призывает к национальному единству и продолжению борьбы: ″Пока грозит свободе враг, / И не глумит народный стяг / Над всей землей народной″ (С.С. IV, 61). Но интересующий нас мотив войны играет здесь лишь вспомогательную роль.

/185/


Текст по изданию: Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М.: Наследие, 1996.




 



Читайте также: