Вы здесь: Начало // Литература и история, Литературоведение // Пастернак и Кузмин. К интерпретации рассказа ″Воздушные пути″

Пастернак и Кузмин. К интерпретации рассказа ″Воздушные пути″

Елена Толстая

В 1922 году Борис Пастернак послал только что вышедшие свои две книги, ″Сестру мою жизнь″ и ″Детство Люверс″, прозаику Ю. Юркуну, сопроводив их письмом, которое на деле являлось попыткой установить контакт с Кузминым, другом Юркуна. Вслед за тем Пастернак посетил Петроград и встретился с обоими. В конце того же года последовал отьезд Пастернака в Берлин. Вернувшись в Россию, он напечатал свой новый рассказ ″Воздушные пути″ (1924)1, посвятив его Кузмину.

Елена Толстая

Елена Толстая. Фото с сайта: lechaim.ru

В 1922 же, незадолго до начала этих контактов, появилась программная статья Пастернака ″Несколько положений″2, видимо, ориентированная на некоторые только что опубликованные тексты Кузмина; это в особенности касается последней главки статьи, где пассаж о принципиальной несовременности, то-есть вневременности искусства, всегда опережающего жизнь, звучит как эхо кузминских высказываний из статьи ″Скороходы истории″3. Но, помимо концептуальных параллелей, внимательный читатель может различить в ″Нескольких положениях″ и текстуальные кузминские реминисценции. Ср. :″Начинает ширять и шуметь по сознанию отраженная стенопись какой-то нездешней, несущейся мимо и вечно весенней грозы″*. В этой фразе растворено название последней к тому времени книги стихотворений Кузмина ″Нездешние вечера″ (1921 )4. Пастернак вообще откликнулся в статье на актуальные литературные события, на что указывает аллюзия на пильняковский роман в соседней фразе: ″Она /поэзия — Е.Т./ тревожна, как зловещее круженье десятка мельниц на краю голого поля в черный, голодный год″ (аллюзия подкрепляется злободневной лермонтовской реминисценцией).

Описанное в ″Нескольких положениях″ экстатическое сознание есть отражение монументального (ср. ″стенопись″) и эзотерического (″нездешней″) катаклизма — тем, центральных для ″Нездешних вечеров″ Кузмина. В стихотворении ″Базилид″5 герой, ослабевший вместе со своим усталым миром, тоскует об утраченной мощи; но он возрождается в очистительной гибели старого мира, сметаемого новой верой″: ″Глашатаем стал бородатый бродяга / И знание выше знаний / Чище любви любовь / Сила силы сильнейшая / Восторг, / Как шар / Круто, кругло / Кричаще, кипяще /Кудесно меня наполнила″.

Гностический герой Кузмина, ощутивший, наконец, полноту существования, вспоминает о своем небесном доме: ″До домного до дома / До тронного до трона / Ширяй, души душа″ — ср. ″Начинает ширять и шуметь″ в ″Нескольких положениях″.

Именно осмыслением современности в терминах освобождения души от временных пут, экстатического переживания полноты жизни, понятой как достижение всем сущим максимальной силы и интенсивности, литературная идеология Кузмина могла притягивать Пастернака. Название альманаха, издававшегося группой , в которую входил Кузмин, ″Абраксас″6, также идеологично и программно: Кузмин заканчивает ″Базилида″ показом ″Абраксаса″в традиционном качестве грубого амулета, обьекта народных верований; но амулет источает жизненную силу, ср.: ″В руке у меня был полированный камень / Из него струился кровавый пламень, / И грубо было нацарапано слово ″Абраксас″ (в оригинале по-гречески).

Как раз предельная активность, полный накал противоположностей и являются залогом са краль ноет и — ″высоты″ — событий, ошеломляющих и возрождающих, как в стихах Кузмина, так и в ″Высокой болезни″ (где мотив ″явленья молньи шаровой″ заставляет вспомнить о ″кричащем, кипящем″ шаре восторга, переполняющего кузминского героя).

Перекличками с Кузминым пестрит и вышеупомянутое письмо Пастернака Юркуну от 14 июля 19227; вслед за автором ″Скороходов истории″ Пастернак говорит о ″сегодняшней и /90/




 



Читайте также: