Вы здесь: Начало // Литература и история // Об одном загадочном стихотворении Даниила Хармса

Об одном загадочном стихотворении Даниила Хармса

Лазарь Флейшман

Мы сказали — да это очевидно,
Часа назад нам не видно.
Мы подумали — нам
Очень одиноко.
Мы немного в один миг
Охватываем оком.
И только один звук
Ощущает наш нищий слух.
И печальную часть наук
постигает наш дух.
Мы сказали — да это очевидно,
все это нам очень обидно.

А. Введенский. «Приглашение меня подумать»1

Lazar Fleishman

Лазарь Флейшман

Бурное освоение литературного наследия группы «Обэриу», которым отмечена в последние десятилетия наука о новой русской литературе, застигло исследователей врасплох. С одной стороны, перед ними предстал огромный корпус новооткрытых текстов яркого своеобразия, органическое родство которых с поэтическими тенденциями русского авангарда бросалось в глаза. С другой — сразу обозначилась неприложимость выработанных в последние годы (даже на базе авангардистской поэтики) научных средств и приемов — для описания определенной части обэриутского творчества. В то время как прозаические (и драматургические) вещи Хармса и Введенского сравнительно легко подчинялись находящейся в руках литературоведов классификации и сразу были аттестованы как явление, аналогичное «литературе абсурда» и хронологически ее предвосхищающее2, стихотворные тексты обэриутов не уживались /249/

и не уживаются с наличествующим инструментарием историка литературы. Конкретное обсуждение отдельных текстов ограничивается в обэриутоведении прозаическими произведениями, тогда как при анализе недавно введенных в научный оборот стихов Хармса и Введенского3 исследователи сплошь и рядом наталкиваются на отсутствие какого бы то ни было «ключа», ведущего к разгадке смысла этих высказываний. Отсюда — укоренившееся, кажется, представление и о бесплодности поиска «ключа» к пониманию произведений обэриутов. Но, как ни прозрачна — особенно на начальном этапе творчества4 — связь поэтов «Обэриу» с традициями «заумной» поэзии (А. Крученых, А. Туфанов, И. Терентьев5), никакого облегчения историку этот факт не приносит: одним из центральных пунктов знаменитого манифеста «Обэриу» (1928) стало резкое размежевание с заумью:

Кто-то и посейчас величает нас «заумниками». Трудно решить, — что это такое — сплошное недоразумение или безысходное непонимание основ словесного творчества? Нет школы более враждебной нам, чем заумь. Люди реальные и конкретные до мозга костей, мы — первые враги тех, кто холостит слово и превращает его в бессильного и бессмысленного ублюдка. В своем творчестве мы расширяем и углубляем смысл предмета и слова, но никак не разрушаем его6.

Поэтическая практика Хармса и Введенского этого времени недвусмысленно свидетельствуют об отходе от зауми. Не подлежит сомнению, что он не был продиктован внешним давлением или «оппортунистическими» соображениями: этот перелом не узаконил обэриутов в системе литературных отношений 20-30-х годов и не сделал их творчество «понятнее» для читателя. /250/

В силу этого центральной по сей день проблемой в описании обэриутского стихотворства остается выявление «плана содержания» и его отношения к «плану выражения». Доминирующая сейчас тенденция обозначить общие свойства обэриутской поэтики успокоительным термином «бессмыслица» и попытки классифицировать разные типы «бессмыслицы» выступают на фоне неспособности предпринять детальный анализ того или иного текста самого по себе. Тем самым наблюдается хорошо знакомое нам по истории литературы и литературной науки положение: общие — правильные или неправильные — характеристики опережают возможности испытания их на конкретном материале.

Настоящая заметка предлагает один из путей к расшифровке поэтических высказываний «обэриутского» толка. Целью ее является попытка отделения «рационального», «осмысленного» от заведомо «заумного», как общепринятой характеристики обэриутской поэтики. Для анализа избрано стихотворение Хармса «I разрушение», написанное после разрыва с заумью, но до поворота поэта к «философским» и «религиозным» рассуждениям, заполняющим его лирику 30-х годов и требующим специального рассмотрения. Стихотворение было извлечено из хармсовского архива и опубликовано в новейшем научном издании, подготовленном М. Мейлахом и В. Эрлем, но не удостоилось в нем какого-нибудь (кроме текстологического) комментария7. Вот этот текст:

I РАЗРУШЕНИЕ

Неделя — вкратце духа путь.
Неделя — вешка, знак семи.
Неделя — великана дуля.
Неделя — в буквах неделима.
Так неделимая неделя
для дела дни на доли делит,
в буднях дела дикой воли
наше тело в ложе тянет.

Нам неделя длится долго,
мы уходим в понедельник,
мы трудимся до субботы,
совершая дело в будни.

Но неделю сокращая,
Увеличим свой покой:

/251/

через равный промежуток
сундучок в четыре дня. —
Видишь, день свободных шуток
годом дело догоня,
видишь, новая неделя
стала разумом делима,
как ладонь из пяти пальцев —
стало время течь неумолимо.

Так мы строим время счет
По закону наших тел.
Время заново течет
для удобства наших дел.
Неделя — стала нами делима.
Неделя — дней значок пяти.
Неделя — великана дуля.
Неделя — в путь летит как пуля.
Ура, короткая неделя,
ты все утратила!
И теперь можно приступать к следующему разрушению.

Все

Начато 6 ноября — кончено 20/21 ноября 1929 года.

Как и другие сочинения Хармса «пост-заумного» периода, это стихотворение не может не вызвать недоумения. При явной внутренней оформленности и завершенности текста8, сигнализируемой частой у Хармса в таких случаях «рамочной» ремаркой («все»)9, содержание цепи, казалось бы, осмысленных словесных конструкций, составляющих стихотворение, остается неуловимым. Еще более невнятными выглядят его заглавие и отношение этого заглавия к тезису о «неделимости недели». В свою очередь, этот последний тезис кажется не более чем каламбурной игрой. Настораживает, однако, то, что описываемое «разрушение» именуется почему-то «первым».

Ответа на эти вопросы надо искать в конкретных исторических обстоятельствах, откликом на которые явилось это загадочное стихотворение. Первый год «пятилетки» протекал под аккомпанемент настойчивых призывов к полному преобразованию быта, социалистической «реконструкции» жизни. Одним из элементов этого движения явились попытки реформы календаря и обращения к новой /252/

системе летосчисления. Попытки эти мотивировались соображениями трех различных родов. Первоначальным толчком к этой идее послужила необходимость вытравления традиции соблюдения вековых «религиозных праздников». В связи с этим в канун Пасхи 1929 г. сотрудник московских Известий потребовал заменить семидневную неделю шестидневной — в качестве способа изъятия из обращения «воскресений» и тотальной секуляризации действительности:

По советской конституции, религия является частным делом верующих. Ясно, кажется, что и всякого рода религиозные праздники должны быть тоже частным делом верующих. По кодексу законов о труде никаких «праздников» даже и не существует, а имеются дни отдыха.

Между тем фактически у нас празднуются именно религиозные праздники, так как подавляющее большинство дней отдыха падает на религиозные праздники. Достаточно сказать, что в году празднуются 52 воскресенья, не говоря уже о Пасхе, рождестве и т.д. Могут сказать, что это — случайное совпадение дней отдыха с религиозными праздниками и только верующие придают религиозное значение дням отдыха.

Но, во-первых, здесь не может быть случайного совпадения уже потому, что это совпадение носит почти сплошной характер. А во-вторых, даже случайные совпадения дня отдыха с религиозным праздником истолковываются как уступка советского общества отсталым, невежественным, зараженным всяческими предрассудками сдоям населения10.

По словам автора, предложенная им реформа — переход на шестидневную неделю — «ни в малой степени не ломает» календарную систему, «оставляя те же месяцы и числа в году. Дело сводится лишь к отбрасыванию одного дня в теперешней неделе». Поэтому проект был воспринят как недостаточно революционный. Известный партийный публицист М. Ольминский выдвинул в противовес ему идею полной реформы системы летосчисления с целью окончательного изжития старых предрассудков. По его плану, первым днем в новом календаре должен был стать Октябрьский переворот 1917 г.11 — по примеру календаря Французской /253/

республики, введенного Конвентом в 1793 г. и удержавшегося 12 лет.

На гребне волны антирелигиозной кампании и требований календарной системы, соответствующей эпохальному значению совершенной революции, были выдвинуты и более прозаические соображения в пользу реформы календаря — ссылки на практические нужды развертывавшегося «социалистического соревнования». Газета Комсомольская правда утверждала, что «регулярный простой наших фабрик и заводов каждый ″день седьмый″ — воскресенье — снижает темпы социалистического строительства» и подхватила идею перехода на «беспрерывную неделю».12 Обсуждение новой идеи мгновенно приняло эпидемические размеры и ее инициаторы сочли необходимым ослабить «атеистическую» подоплеку. Отвечая на вопросы читателей, изобретатель «непрерывки» Ю. Ларин13 заявлял: «упразднение седьмого дня — воскресенья — вызвано не религиозными, а производственными соображениями. Это просто случайное совпадение, что тут отпадает воскресенье»14. 24 сентября Совнарком утвердил перевод с 1 октября всех предприятий и учреждений Советского Союза на «непрерывное производство» на основе «пятидневного» цикла (четыре рабочих плюс один выходной день)15. Спустя несколько недель последовало извещение /254/

о подготовке нового календаря, в котором, в соответствии с почином Ольминского, летосчисление шло с 1917 г., а год открывался седьмым ноября16.

Если для нас ныне эти события17 кажутся мимолетным юмористическим эпизодом в анналах советской истории, то для очевидца-современника они приобретали катастрофическое18 и едва ли не эсхатологическое значение. Данный исторический фон позволяет расшифровать стихотворение Хармса. Оно начато по горячим следам введения «пятидневки», накануне первого из уцелевших (в качестве общих для всего населения) «дней отдыха»19 — все остальные выходные становились «скользящими» и распространялись каждый раз лишь на «пятую часть» работающих20. Отсюда упоминание /255/ «сундучка в четыре дня» и мотив «делимости» новой недели. Первым разрушение названо у Хармса, видимо, потому, что начатая ломка, устраняя на практике «субботы» и «воскресенья», в ноябре 1929 г. еще не увенчалась утверждением нового календаря. Вопрос о нем находился в стадии обсуждения21, но «безбожная» направленность22 намеченных мер (вопреки заверениям Ларина) выглядела неотвратимой, как ясно было и то, что самый термин «воскресенье» становится нецензурным23. Можно предположить, что сравнение укороченной недели с полетом «пули» представляет собою «вывернутый наизнанку» мотив запрета «воскресенья» и отсылает к приурочиванию создания человека в Библии к «дню шестому»24. С библейским же подтекстом связан и пародийный /256/

мотив «дули великана»25, имеющий двойной адрес: он одновременно отсылает к рассказу «Бытия» о сотворении мира — ныне опрокинутому революционной реальностью — и к той истерической гигантомании, которая охватила (как тогда любили повторять) «одну шестую часть земного шара».

Сколь ни соблазнительным было бы вкладывать в стихотворение Хармса оттенок политической сатиры, оппозиционной инвективы26, содержание его надежных оснований для подобной интерпретации не дает. Никаких заключений об «отрицательном» /257/ отношении автора к совершавшимся реформам прямо вывести из этого стихотворения нельзя. Напротив, можно допустить, что поэта-обэриута мог привлечь элемент аттракциона, эпатажа, эксцентрики в государственном — даже чуть ли не «глобальном» — масштабе, содержавшийся в предпринимаемом эксперименте. Скачок от вековечной традиции (стих 8 — «наше тело в ложе тянет»27) к новой норме: «день свободных шуток», по-видимому, вызывал в авторе «I разрушения» смешанную реакцию циничного скепсиса и веселого любопытства, при которой «ладонь из пяти пальцев» неудержимо стягивалась в «дулю».

Календарная «революция» толкнула Хармса и на рассуждение, которым открывается тогда же написанная «Сабля»28:

Жизнь делится на рабочее и нерабочее время. Нерабочее время создает схемы трубы. Рабочее время наполняет эти трубы.

Таким образом, внешне «заумное» стихотворение29 получает вполне рациональное толкование. Вместе с тем становится ясно, что и «соседние» стихи Хармса могут быть сравнительно просто расшифрованы аналогичным образом: напечатанные в том же томе издания Мейлаха и Эрля под номерами 80 и 81 «Нева течет вдоль Академии» и «Тюльпанов среди хореев» представляют собой зарисовки октябрьского (1929) наводнения в Ленинграде и вызванного им разрушения. По-видимому, и «апокалиптические» терцеты «Все, все деревья пиф» (79) должны быть поставлены в тот же исторический контекст.

Примечания

* Stanford Slavic Studies. Vol. 1 (Stanford, 1987), p. 247-258.

1 Александр Введенский. Полное собрание сочинений. Т. 1. Вступительная статья, подготовка текста и примечания Михаила Мейлаха (Анн Арбор, 1980), с. 127.

2 О.Г. Ревзина, И.И. Ревзин, «Семиотический эксперимент на сцене (Нарушение постулата нормального общения как драматургический прием)», Труды по знаковым системам. V (Тарту, 1971), с. 254; G. Gibian (Ed.), Russia’s Lost Literature of the Absurd (Cornell University Press, 1971); М.Б. Мейлах. «Семантический эксперимент в поэтической речи», Russian Literature, IV-4 (October, 1978), p. 388. Ср.: О.Г Ревзина. «Качественная и функциональная характеристика времени в поэзии А.И. Введенского» (Там же, р. 397-398).

5 Равно как и Вагинова.

4 М. Мейлах, «Предисловие», в кн.: Александр Введенский. Полное собрание сочинений. Т I, с. XV-XVII; А.А. Александров, «Материалы Д.И. Хармса в Рукописном отделе Пушкинского Дома», Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год (Л., 1980), с. 64-80.

5 Ср. о нем: Татьяна Никольская. «Игорь Терентьев в Тифлисе», L’avanquardia a Tiflis, Studi, ricerche, cronache, testimonianze, documenti a cura di Luigi Magarotto, Marzio Marzaduri, Giovanni Pagini Cesa (Venezia, 1982), p. 189-209: ср.. Роземари Циглер. «Поэтика А.Е. Крученых поры ″41°″ Уровень звука» (здесь же, р. 231-258).

6 Цит. по кн.: Даниил Хармс. Избранное. Ed. by George Gibian (Würzburg, 1974), с. 290.

7 Даниил Хармс. Собрание произведений. Под ред. Михаила Мейлаха и Владимира Эрля. Книга вторая. Стихотворения 1929-1930. Лапа. Гидон (Bremen, 1978), с. 13-14.

8 Публикации последних лет демонстрируют трудность отделения оставшихся в тетрадях поэта завершенных произведений от брошенных на полпути экспериментов.

9 Введенский в качестве венчающей ремарки пользовался словом «конец».

10 П. Баранчиков, «Не праздники, а дни отдыха. Шестидневная неделя вместо семидневной», Известия, 1929, № 86 (3622), 14 апреля, с. 1.

11 М. Ольминский, «Пролетарский счет времени. На обсуждение». Комсомольская правда. 1929, № 102 (1189), 8 мая, с. 3. Ср. уточнения читателя Кима Октябрева в подборке «Почему мы до сих пор считаем с ″рождества Христова″? Пора покончить с поповским летосчислением». Там же. 127 (1214), 6 июня, с. 3.

12 «Организуем беспрерывную рабочую неделю», Комсомольская правда, 1929, № 121 (1208), 30 мая. с. 4.

13 См. о нем: Roy F. Medvedev. Nikolai Bukharin. The Last Years (New York-London, 1980), p. 108-110. О безудержной страсти Ларина к фантастическим реформам см. в воспоминаниях А. Гуровича «Высший Совет Народного Хозяйства. Из впечатлений года службы», Архив Русской Революции, IV (Берлин, 1922), с. 323-324.

14 «Берем время за горло!». Комсомольская правда, 1929, № 144 (1231), 27 июня, с. 4.

15 В связи с этим было предложено отказаться от устарелых названий дней недели. По одному из дебатировавшихся вариантов, новые обозначения должны были стать такими: «Маркс», «Ленин», «Коминтерн», «Индустриализация», «Коммуна» («Дни советской недели», Последние Новости, Париж, № 3120, 7 октября 1929, с. 1). Известный философ Э. Кольман писал: «Благодаря непрерывности работы исчезают всеобщие дни отдыха, а тем самым теряет смысл и само название дней. Это сокрушительный удар по фетишизму, по освященной вековой традицией и религией привычке, по самой религии. Здесь изменение организации самого технического процесса, изменение в организации людей в производстве самым радикальным, непоправимым образом подламывает устои религии и косности». — Э. Кольман, «Заметки о непрерывке», Молодая гвардия, 1929, № 20. октябрь, с. 54. Ср.: «Entthront ist vor dem Angesicht der zivilisierten Welt die gesamte Dynastie der alien Feiertage über in der Welt als Rürik and Romanows). Feiern wird man künftig hin — mit anderer Sinngebung — das Feslkalcndarium der Revolution. Die Woche ist demokratisiert: alle Tage sind gleich vor dem Gesetz der Arbeit». — Hugo Huppert, «Werksonntag. Ein Stück neue Kultur». Das neue Russland (Berlin). VII. Jg. (1930). Heft 3-4. S. 50.

16 «6 недель в месяце. Реформа календаря СССР», Последние Новости, № 13112, 29 октября 1929, с. 1; Ф. Дан. «К реформе календаря», Социалистический Вестник, 1930, № 3 (217), 8 февраля, с. 4-6. Новый календарь, введенный в 1930 г., был отменен (как и пятидневка) в 1931 г. См.: И.П. Ермолаев. Историческая хронология (Казань, 1980), с. 115-116; С.И. Селешников. История календаря и хронологии. Изд. 3 (М., 1977), с. 169-171. Празднование Нового года, официально запрещенное с этого времени (ср. стихотворение «Мы (два тождественных человека)» Хармса — кн. 2 издания Мейлаха и Эрля, с. 17), было восстановлено в канун 1 января 1936 г. См.: Л. Флейшман, Борис Пастернак и литературное движение 1930-х годов (СПб., 2005), с. 370.

17 Они преломились в «Бане» Маяковского, где в знаменитом «Марше времени» проводится лозунг: «Наляг страна, скорей моя, на непрерывный год». См.: Вл. Маяковский, «Марш времени. Отрывок ″Бани″». Комсомольская правда, 1929, № 219 (1305), 21 сентября, с. 1.

18 Сталин назвал переход на пятидневку одним из трех главных (наряду с «самокритикой» и «социалистическим соревнованием») элементов новой жизни. См.: И.В. Сталин, «Год великого перелома». Сочинения. Т. 12. Апрель 1929 — июнь 1930 (М., 1949), с. 120.

19 7 и 8 ноября, 22 января, 1 и 2 мая. — С.И. Селешников. Цит. соч., с. 170.

20 Западные наблюдатели предсказывали катастрофические результаты предпринятой реформы. Ср. более позднее свидетельство из России:

«Введение непрерывной недели уничтожило ″праздники″ — дни общего отдыха. Исчезли прежние воскресные дни, когда в городе прекращалась торговля, ослабевало движение и т.д. Сейчас наша жизнь сплошной будень. Дни отдыха — (каждый пятый день) — хотя и часты, но ими пользуются, может быть, только рабочие и низшие служащие. У нашего брата фактически дней отдыха почти не бывает. Редко в какой квартире дни отдыха совпадают. Сплошной будень — тусклый и однообразный — вот что дала обывателю ″непрерывка″

С точки зрения хозяйственной, введение ее «несло несомненную разруху. Праздник через 4 дня означает, что всегда 1/5 часть служащих и рабочих отдыхает, т.е. что штат сокращен на 20 проц. Прибавьте обычное падение производительности труда в день, следующий за праздником, и вы почувствуете, насколько понизилась производительность труда. Я думаю, что самый злейший ″вредитель″ не мог бы придумать ничего худшего». — Спец, «Письмо из Москвы», Последние Новости, № 3405, 19 июля 1930, с. 4. Ср.: Eugene Lyons. Assignment in Utopia (New York, 1937), p. 210-211. «Пятидневка» была отменена после речи Сталина 23 июня 1931 г., в которой «непрерывка» была окрещена «обезличкой» и которая обозначила собою либеральный поворот во внутренней жизни Советской России. Ср.: «Похороны непрерывки», Последние Новости, № 3773, 22 июля 1931, с. 2; Г. Яворский. «Непрерывная неделя и борьба с обезличкой в промышленности». Известия, 1931, № 210 (4408), 23 июля, с. 2; П. Гарви, «Бунт машин», Социалистический Вестник, 1931, № 10 (248), 23 мая, с. 9.

21 «Запоздалые трюки», Последние Новости, № 3115, 2 октября 1929, с. 1.

22 Ср.: «Время есть, ибо есть культ. Все времена держатся на закрепках литургических, и, когда религиозные устои распадаются, — ″время выходит из пазов своих″, по слову Шекспира». — Свящ. Павел Флоренский. «Из богословского наследия», Богословские труды. Сб. 17 (М., 1977), с. 133. Ср. у Хармса определение недели: «вкратце духа путь». Напомним, что «год решительного перелома» сопровождался массированным разрушением храмов и монастырей и публичными аутодафе икон. Едва ли не последней акцией А.В. Луначарского на посту наркома просвещения было распоряжение об изъятии с I сентября Евангелия из всех библиотек. См.: «Отставка Луначарского. Назначение Бубнова», Руль (Берлин), № 2665, 1 сентября 1929 г., с. 1.

23 Ср.: «Советская ″среда″ взамен старого воскресенья». Известия, 1929, 3 126 (3662), 5 июня, с. 1. Замечательно, что когда в сентябре было объявлено о раскрытии ГПУ контрреволюционного заговора в Ленинграде, обнаружилось, что новая злодейская группа имела название «Воскресение». См.: «70 новых жертв ГПУ. ″Контрреволюционная организация″ ″Воскресение″». Возрождение (Париж), 1929. № 1567. 16 сентября. В этом свете приобретает отчетливо иронический смысл фраза Пастернака в «Охранной грамоте»: «И правда, столкновение веры в Воскресенье с веком Возрождения — явление необычайное и для всей европейской образованности центральное».

24 Стихи 23-24:

Так мы строим время счет
По закону наших тел, —

отсылают к лейтмотиву «аддитивно-субтрактивньгх» манипуляций с человеческим телом в обэриутских текстах. См. о нем: Л. Флейшман, «Маргиналии истории русского авангарда», в кн. Н.М. Олейников. Стихотворения (Bremen, 1975), с. 7-8.

25 Ср. сопоставление у Хармса «неумолимого» течения времени с «ладонью из пяти пальцев» — и сходный образ в тогдашней публицистике: «Мы чувствуем предельно уплотнившееся и спрессовавшееся время. У нас, где недавно еще чортова уйма времени, года, века упускались сквозь растопыренную пятерню, запущенную в косматое нечесаное тугодумие, теперь, сегодня, научились остро чувствовать его вес, плотность его и движение. Никогда, нигде так не ценилось время, как сейчас у нас». — Л. Кассиль. «На злобу дня седьмого», Молодая гвардия, 1930, № 1 (январь), с. 101.

26 В этой связи уместно обратить внимание на один до сих пор не замеченный факт: как раз в 1929 г. Хармс стал близким очевидцем одного из самых шумных скандалов в истории Советской России того времени. Первая жена поэта — Эстер — была дочерью революционера-политэмигранта А.И. Русакова (Иоселевича), в 1919 г. вернувшегося из Франции в Петроград (ср.: А.А. Александров, «Материалы Д.И. Хармса в Рукописном отделе Пушкинского Дома», Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л., 1980, с. 69) и в 1928 — 1929 гг. вместе с семьей ставшего жертвой провокации органов ГПУ. Старшая его дочь — Любовь — была женой Виктора Сержа (В.Л. Кибальчича), деятеля европейского коммунистического движения, осевшего в СССР и примкнувшего к троцкистской оппозиции. (Позднее, в 1933 г., его имя получило всемирную известность, когда он был арестован и без суда отправлен в ссылку. В хлопоты по его освобождению были вовлечены Горький, Р. Роллан и А. Жид. Под давлением левой европейской интеллигенции ему было разрешено в апреле 1936 г. выехать за границу. См.: «Виктор Серж», Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев), 1936. № 5 (май), с. 19 — 20). Другая дочь вышла замуж за французского коммуниста, впоследствии ученого-слависта Пьера Паскаля. Международную огласку «дело Русакова» приобрело благодаря отчету Панаита Истрати («L’affaire Roussakov ou I’U.S.S.R d’aujourd’hui», Nouvelle Revue Française, tome XXXIII, Octobre 1929, p. 437-476) о поездке в Советский Союз. (Ср.: Panaït Istrati. Vers I’autre flame. Après seize mois dans l’U.R.S.S. Paris, 1929.) Произошедшая в ходе этого путешествия внезапная метаморфоза знаменитого «пролетарского» писателя, чрезвычайно популярного в Советском Союзе (в 1925-1927 гг. вышло почти два десятка изданий его в русском переводе) и считавшегося «балканским Горьким», произвела оглушительный эффект; вместе с тем в фокусе пропагандной войны очутилось и «дело Русакова». Ср. изложение статьи Истрати — А. Даманская, «Лик ″пролетарской родины″», Последние Новости, № 3118, 5 октября 1929, с. 2. Отпор ренегату дал Б.М. Волин (о нем см.: Л. Флейшман. Борис Пастернак в двадцатые годы. СПб.. 2003, с. 135-136), заявивший: «не будет преувеличением, если скажем: Панаит Истрати — самый гнусный и самый подлый из всего сонма буржуазных и белоэмигрантских клеветников». — Бор. Волин, «Литературный гайдук. Панаит Истрати — агент румынской сигуранцы». Правда (Москва). 1929, № 243 (4277), 20 октября, с. 5. Ср.: Victor Serge. Memoirs of a Revolutionary, 1901-1941 (Oxford University Press. 1963). p. 279. О деле Русаковых и роли Истрати в нем см. также: Susanne Leonhard. Gestohlenes Leben. Schicksal einer politischen Emigrantin in der Sowjetunion (Herford. 1968). S. 359-364: Margarete Buber-Neumann. Von Potsdam nach Moskau. Stationen eines Irrweges (Stuttgart. 1957). S. 133-135: Б. Суварин. «Панаит Истрати и коммунизм». Континент, № 28 (1981). с. 236-237; 244-245.

27 Ключом к истолкованию этой фразы может служить кусок из той же статьи Л. Кассиля: «Непрерывная производственная неделя выбила наше время из календарного седла. С уничтожением сонного провала, которым был седьмой, воскресный день, страна пребывает в постоянном бодрствовании». — Л. Кассиль, цит. соч., с. 99.

28 Даниил Хармс, «Неизданное». Публикация Глеба Умрана. Neue russische Literatur (Salzburg). Almanach 2-3 (1979-1980), S. 135-138. Датир.: 19-20 ноября 1929 г.

29 По свидетельству Я. Друскина. Введенский раз сказал: «Я не понимаю, почему мои вещи называют заумными, по-моему, передовица в газете заумна». — Я. Друскин. «Стадии понимания», в кн.: «…Сборище друзей, оставленных судьбою». А. Введенский. Л. Липавский. Я. Друскин. Д. Хармс. Н. Олейников. «Чинари» в текстах, документах и исследованиях. В двух томах. Т. I (<М.: ЛаДомир>, 1997). с. 646.


Текст по изданию: Лазарь Флейшман. От Пушкина к Пастернаку, Новое Литературное Обозрение, научное приложение, выпуск LVIII, М., 2006, стр. 731-742




 



Читайте также: