Вы здесь: Начало // Литературоведение, Собеседники // О некоторых подтекстах «Пиров» Пастернака

О некоторых подтекстах «Пиров» Пастернака

Томас Венцлова

(Пастернак, 1985а, 145), однако из текста Охранной грамоты и особенно автобиографии Люди и положения (Пастернак, 19856, 244-246) легко сделать вывод, что на «Сердарде» лежал отсвет старинных русских молодежных кружков пушкинской и послепушкинской эры.1

Разумеется, тема пира, конкретизированная в опыте русского Золотого (и Серебряного) века, имеет весьма глубокие культурные корни. Поэзия «пиров», в европейской традиции связанная с песнями вагантов, с Кавальканти, Ронсаром и Гете, восходит к Горацию и через него к Анакреону (см. Randone 1973).2 Однако сама анакреонтика – с ее культом праздности, чувственности, свободолюбия – есть лишь сублимация более древнего антропологического комплекса. Она отсылает к ряду мифологических тем, связанных с семантикой смерти-возрождения и прежде всего с экстатической, дионисийской, карнавальной стихией (transcensus sui).

В непосредственное соседство с едой и вином приводятся многообразнейшие вещи и явления мира, в том числе самые духовные и возвышенные. (Бахтин, 1975, 327)

Следует заметить, что семантика «пира» в истории европейской культуры особенно осложнилась под воздействием Пира Платона и еще более под воздействием такого кардинального культурного текста, как Евангелие (где многочисленные пиры и застолья ведут к кульминационному событию новозаветной истории – Тайной Вечере и всему, что за ней последовало). Мотив смерти и возрождения, издревле связанный с топосом пира, приобрел мистерийную окраску. В поэзии романтизма и постромантизма его отличительной чертой стали «острые статические контрасты и оксюмороны» (Бахтин, 1975, 348). Кстати говоря, именно в этом ряду следует рассматривать пушкинский Пир во время чумы.

Стихотворение Пастернака отсылает к этой углубленной топике «пира», где вынесены на поверхность ее /202/




 



Читайте также: