Вы здесь: Начало // Литературоведение, Собеседники // О некоторых подтекстах «Пиров» Пастернака

О некоторых подтекстах «Пиров» Пастернака

Томас Венцлова

Примечания

1 Мы оставляем в стороне сложный вопрос о том, насколько адекватно изображена «Сердарда» в автобиографической прозе Пастернака.

2 Как известно, весьма многочисленны и внеевропейские (арабские, китайские и др.) параллели.

3 В четных стихах первой строфы дополнительно подчеркнут переход от ударных гласных более высокой тональности к ударным гласным более низкой тональности (горя́щую струю́ – го́речь пью́), в четных стихах последней строфы – обратный переход (споко́йно ды́шит сти́х – гро́ш… свои́х двои́х).

4 Впрочем, возможна и альтернативная интерпретация: отказ от «надежного куска хлеба». (Автор благодарит за это замечание Бориса Гаспарова.)

5 Символика Золушки интерпретировалась весьма разнообразно (см. Dundes, 1983), но солярная ее интерпретация остается одной из наиболее убедительных (de Vries, 1974, 99). Отметим также очевидную связь Золушки с карнавальным комплексом.

6 Ранняя редакция строфы – в духе Игоря Северянина – была менее удачной: Не ведает молва тех необычных трапез, / Чей c жадностию ночь опустошит крюшон, / И крохи яств ночных скитальческий анапест/ На утро подберет, как крошка Сандрильон. Любопытно, что в позднейшей редакции «крошка» выметена из текста в буквальном смысле слова (Полы подметены, на скатерти – ни крошки).

7 Как уже отмечалось в пушкиноведении, слова Вальсингама в свою очередь отсылают к «Моим пенатам» Батюшкова: Я Лилы пью дыханье / На пламенных устах, / Как роз благоуханье, / Как нектар на пирах!..

8 Сходство пушкинского и тютчевского текстов отмечено литературоведением лишь в последнее время (см. Иванова 1975). Известно, что тютчевский текст связан с Коринной Жермены де Сталь.

9 Укажем также на совпадающий мотив тревоги.

10 Ср. свидетельство Бенедикта Лившица об увлечении 1830 годом, «свирепствовавшем» среди русской артистической молодежи перед первой мировой войной (Лившиц, 1978, 184).

11 В этом же интертекстуальном пространстве (Пушкин-Волошин-Пастернак) можно рассматривать загадочные строки Мандельштама из его стихотворения «После полуночи сердце ворует» (1931): [...] сердце пирует, / Взяв на прикус серебристую мышь. Ср. Ronen 1983, 128. (Автор благодарит за это замечание Александра Жолковского.)

12 Статья Волошина позволяет интерпретировать и анапест, появление которого в «Пирах» на первый взгляд кажется случайным (определенным только рифмой). Вероятно, перед нами анаграмма имени Аполлон (анапест / И Золушка). В ранней редакции, где роль мыши исполняла Золушка, анаграмма еще отчетливее: анапест… Сандрильо́н. Заметим, что слова Аполлон и Сандрильон заполняют анапестическую стопу.




 



Читайте также: