Вы здесь: Начало // Литература и история, Литературоведение // О книге Пастернака ″Сестра моя жизнь″

О книге Пастернака ″Сестра моя жизнь″

Вяч. Вс. Иванов

любимые платят, бывает непомерно огромной: если это не самоубийство и не смертельная болезнь, то длящийся всю жизнь разлад, а то и дуэль и гибель. А в книге ″Сестра моя жизнь″ (во всяком случае в том окончательном ее виде, который ей придал сам автор и по которому мы о ней обязаны судить) мы видим только счастье неслыханной любви поэта, счастье жизни и уверенность в том, что перелагая в зрелом возрасте мысли своего юношеского эстетического доклада ″Символизм и бессмертие″, Пастернак как об основной задаче поэта говорил о передаче потомству испытанного самим поэтом счастья существования. Для многих поэтов, среди них и едва ли не наизначительнейших, такая формулировка показалась бы странной: они сообщают об опыте мрачном, трагическом, иногда жутком. Не то у Пастернака в ″Сестре моей жизни″: если настроение и меняется (особенно к концу книги, и в этом смысле построенной как некое музыкальное целое), то на фоне того невероятно радостного чувства, которым определена вся книга.

В своем жизнеутверждении Пастернак полемичен и даже задирист:

Все жили всушь и впроголодь,
В борьбе ожесточась,
И никого не трогало,
Что чудо жизни — с час.

О людях, которые не ощущают чуда жизни, поэт говорит с иронией, ссылаясь на их социальный статус (не угадывается ли в этом бывший почитатель французского про́клятого поэта Лафарга) и возраст:

Сестра моя жизнь и сегодня в разливе,
Расшиблась весенним дождем обо всех,
Но люди в брелоках высоко брюзгливы
И вежливо жалят, как змеи в овсе.

У старших на это свои есть резоны…

Поэт свое знание о жизненном чуде, о счастье существования, всем открытом, получает благодаря своей любимой:

Я больше всех удач и бед
За то тебя любил,
Что пожелтелый белый свет
С тобой — белей белил.

То, что поэту открылось благодаря любви, остается с ним и будет с ним:

С тех рук впивавши ландыши,
На те глаза дышав,
Из ночи в ночь валандавшись,
Гормя горит душа.

Философия любви, читающаяся между строк (как и вообще философия, особенно философия жизни, в этой книге Пастернака разлитая по всем стихотворениям) в ″Сестре моей жизни″, восходит к русской традиции, воплощенной в лирике и жизни Блока (и таких близко и непосредственно за ним следовавших великих поэтов, как Маяковский). Но у этого поэтического культа женщины, открывающей навсегда для поэта весь его (и ее) мир и являющейся основным событием этого мира и всей жизни поэта, есть и достаточно сложная европейская традиция, через Блока и Владимира Соловьева продолжающая духовный опыт ранних немецких романтиков, Данте, гностиков и Платона (о Диотиме Пастернак напишет позднее в четверостишии, Мандельштамом признанном одним из лучших в русской поэзии). Пастернак придавал ″лирической истине″ — открывающейся именно поэту и касающейся женщины и отношения к ней — очень большое значение, как это можно видеть из /85/




 



Читайте также: