Вы здесь: Начало // Литературоведение // Москва в поэзии Владислава Ходасевича

Москва в поэзии Владислава Ходасевича

Николай Богомолов

(с особенной отчетливостью читается это в стихотворении «Встреча»:

…Но теперь я знаю,
Что крепкого вина в тот день вкусил я —
И чувствовал еще в своих устах
Его минутный вкус. А вечный хмель
Пришел потом

[Т. 1. С. 171]),—

то Москва предстает неразрывно связанной со смертью: самоубийца в Петровском парке, «синий, раскрытый фоб» у церкви возле Смоленского рынка, призрак девочки у Никитских ворот, «легкий труп» старухи, которая «А бывало-то! В Таганке!..». Откровеннее всего этот ореол смерти чувствуется в стихотворении «2-го ноября», где московские топонимы наиболее часты, а тема смерти эксплицирована на протяжении всего стихотворения в разных обличьях: «Семь дней и семь ночей Москва металась В огне, в бреду <…> Шли проведать Родных, знакомых, близких: живы ль, нет ли? <…> На кладбище москвич благочестивый Ходил на Пасхе <…> Мой приятель Заканчивал работу: красный гроб» (Т. 1. С. 165— 166). Но столь же откровенно здесь эксплицирована и жизнь — от выздоровления всей Москвы после вмешательства «грубого лекаря», через облегчение от того, что друзья «живы, целы, дети дома» — до голубей над Плющихой и Москвой-рекой, до описания «лет четырех бутуза», живущего еще только инстинктом, «движеньем соков»14.

Евангельское «не оживет, аще не умрет», ставшее сквозным подтекстом всего сборника начиная с названия, приобретает в этом стихотворении наиболее явственный характер, конкретизируя в блистательно выписанных картинах общую характеристику времени:

И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год.

(Т. 1. С. 137)

Москва и Венеция становятся, таким образом, не только антиподами, но и в какой-то степени взаимодополняющими представлениями человеческой истории. Венеция в изображении Ходасевича хоть и осуждена на смерть, подобно всему миру, однако в какой-то степени именно она в состоянии сделать эту смерть радостной и легкой: /124/




 



Читайте также: