Вы здесь: Начало // Литературоведение // Мандельштам и Ходасевич

Мандельштам и Ходасевич

Александр Кушнер

связь с Ходасевичем не столь актуальна, злободневна. Если о Блоке и Некрасове читателю вспомнить здесь необходимо, это входит в поэтический замысел и даже объявляется в 8-ой строфе («Как будто вколачивал гвозди / Некрасова здесь молоток…»), то воспоминание о Ходасевиче факультативно, необязательно.

Стихотворение Ходасевича ориентировано не на Некрасова — на Лермонтова, по всему своему смыслу решено в романтическом ключе. Поэт, замкнутый в комнате, преодолевает стены, размыкает плен, получает лиру из рук Орфея.

Бессвязные, страстные речи!
Нельзя в них понять ничего,
Но звуки правдивее смысла,
И слово сильнее всего.

Эта строфа кажется лермонтовской цитатой, не говоря уже о том, что «гладкие черные скалы», на которые «стопы опирает Орфей», напоминают, конечно, «В глубокой теснине Дарьяла» и «Чернея на черной скале» из лермонтовской «Тамары», а вся «Баллада» несомненно ориентирована на трехстопный амфибрахий «Воздушного корабля» с нерифмующимся 1-ым и 3-им стихом.

В стихотворении же Мандельштама нет ничего романтического, никакого противопоставления поэта будничному земному окружению. Речь идет о невыносимой советской действительности и борьбе поэта за свое достоинство и честь.

Но трехстопный амфибрахий с лермонтовской легкой руки ассоциируется для нас раз и навсегда — с вольным движением, парусным флотом, морской и воздушной стихией. Вспомнить его — все равно что открыть окно в душной комнате — и это сближает «Квартиру» с «Балладой». Можно сказать, что трехстопный амфибрахий — это ритмическая мечта человека, запертого в четырех стенах, о глотке чистого воздуха, о свободном перемещении в пространстве. Одиночество, отчаяние, обреченность, такие сильные, что даже «Видавшие виды манатки / На улицу просятся вон», — заявляют, кричат о себе особенно остро именно на волне этого воздушного, вольного размера.

Не так ли, например, четырехстопный хорей пушкинских «дорожных жалоб» парадоксально связан с противоположным состоянием — домашнего покоя, уюта, неподвижности: «Никого не будет в доме / Кроме сумерек. Один / Зимний день в сквозном проеме / Незадернутых гардин…» (Пастернак). Позволю себе сослаться и на собственный опыт в стихах: «Вот сижу на шатком стуле / В тесной комнате моей, / Пью вино ″Напареули″, / Что осталось от гостей…».

Не думаю, что Мандельштам, создавая «Квартиру», специально думал о Ходасевиче, еще менее того — о Лермонтове. Да, /50/




 



Читайте также: