Вы здесь: Начало // Литературоведение // Мандельштам и Ходасевич

Мандельштам и Ходасевич

Александр Кушнер

Сквозь ненастный зимний денек —
У него сундук, у нее мешок —

По паркету парижских луж
Ковыляют жена и муж.

Я за ними долго шагал,
И пришли они на вокзал.
Жена молчала, и муж молчал.

И о чем говорить, мой друг?
У нее мешок, у него сундук…
С каблуком топотал каблук.

Парные рифмы, слово «вокзал» («Чтобы нам уехать на вокзал / Где бы нас никто не отыскал…»), «веревка», «корзина» у Мандельштама — «мешок», «сундук» у Ходасевича, да и вся ситуация имеют несомненное сходство. И все-таки и этот случай совпадения я назвал бы неосознанной перекличкой: лишенная интонационного сходства, она не входила в задачу, более или менее случайна. Понятно, что Мандельштам читал Ходасевича, что в подсознании прочитанные стихи засели, но вряд ли Мандельштам имел их в виду, когда писал свое стихотворение. И уж вовсе он не хотел, чтобы, читая «Мы с тобой на кухне посидим…», читатель вспомнил Ходасевича. Парижские мотивы и реалии в данном случае ни к чему: французская бедность несопоставима с нашей, французская жизнь, по сравнению с советской, представлялась райской («Я молю, как жалости и милости…»), приравнивать ее к своей не хотелось. Вообще ров, прорытый между советской и европейской жизнью, в тридцатые годы был уже слишком глубок.

Возвращаясь к «Квартире» Мандельштама в связи с «Балладой» Ходасевича, скажу еще, что небезынтересно обратить внимание на пометы, сделанные Ходасевичем на экземпляре Собрания стихотворений 1927 года, принадлежащем Н.Н. Берберовой. Там сказано: «Всё время помнил, когда писал, Ван-Гога: Биллиардную и Прогулку арестантов…».23

Думаю, что «Квартира» Мандельштама тоже может быть сопоставлена с Ван-Гоговскими мотивами, в том числе со стариком, сидящим в комнате на стуле, обхватив голову руками, с башмаками, пустыми стульями — свидетелями отчаяния и одиночества.

Прямые, «голые» стихи, пропитанные «отрицанием и неприятием жизни», для Мандельштама не характерны. Н.Я. Мандельштам в комментарии к «Квартире» пишет: «В этот период у О.М. как бы боролись два начала — свободное размышление и гражданский ужас… Но гражданская тема — все-таки кусок /53/




 



Читайте также: