Вы здесь: Начало // Литературоведение // Мандельштам и Гумилев. Предварительные заметки

Мандельштам и Гумилев. Предварительные заметки

Георгий Левинтон

Георгий Левинтон

Георгий Левинтон

Сюжет, намеченный в заглавии, насколько нам известно, в науке по существу не рассматривался, во всяком случае, как самостоятельная тема; все, что делалось в этой области, существует в виде отдельных наблюдений, весьма важных, иногда даже очень многочисленных (как, например, гумилевская тематика в книге О. Ронена1), но не сведенных воедино. Настоящие заметки тоже ни в коей мере не претендуют на полноту или на «разрешение» названной проблемы, они носят самый предварительный характер, проявляющийся уже в том, и в первую очередь в том, что нам не удалось пока выявить тематическую общность или общую тему гумилевских подтекстов у Мандельштама (какой, скажем, для цитат из Достоевского оказывается проблема взаимоотношения православия и иудаизма, русского и еврейского начал и т.п.). По существу мы попытались лишь рассмотреть некоторые — в том числе уже известные и даже бывшие предметом дискуссии — сопоставления. Мы начнем с наиболее известного из них, но прежде необходимо сделать несколько общих замечаний.2

Плодотворность сопоставления Мандельштама и Гумилева, помимо более или менее самоочевидных аргументов (как биографического, так и поэтического порядка), засвидетельствована самим Мандельштамом в знаменитом письме к Ахматовой 25 августа 1928 года (вернее приписке к письму П.Н. Лукницкого — биографа Гумилева3), цитируемое (с некоторыми пропусками) в «Листках из дневника»:4 «Знайте, что я обладаю способностью вести воображаемую беседу только с двумя людьми: с Николаем Степановичем и с Вами. Беседа с Колей не прерывалась и никогда не прервется» (МСС, III, 255-56). Смысл этого утверждения понятен лишь при учете совершенно особых отношений Мандельштама с адресатом письма, т.е. того уникального поэтического диалога между Мандельштамом и Ахматовой, который «не прервался» даже со смертью Мандельштама5 (видимо именно поэтому Ахматовой важно было сослаться на это письмо) — на этом фоне кажется если не очевидным, то весьма вероятным, что речь идет не о «внутреннем монологе», не о бытовой привычке вести «воображаемую беседу»,6 а именно о диалоге в стихах и, может быть, некоторых прозаических текстах, продолжавшемся по крайней мере в течение 20-х годов. /30/

Позднейшие свидетельства, согласно которым в 30-е годы Мандельштам резко отрицательно отзывался о Гумилеве,7 никак не могут отменить более раннего цитатного пласта, тем более что характер и причины этих отзывов остаются неясными. По существу мы располагаем только очень туманными упоминаниями в письмах Рудакова (туманными, потому, видимо, что адресату писем были известны ход и смысл споров о Гумилеве). Свидетельство Н.Я. Мандельштам о том, что Мандельштам не любил многих стихов Гумилева (в частности, «Заблудившийся трамвай» и «Слово» — т.е. как раз те, к которым нам придется обращаться в этой работе),8 видимо объясняется тем же: она запомнила или предпочла запомнить позднейшие отзывы, относящиеся уже к тридцатым годам. Эта поздняя переоценка каким-то образом связана с переоценкой собственных стихов, но при нынешнем состоянии исследования Мандельштама, когда по существу совершенно не изучена эволюция его поэтики (в смысле метатеории) — если такая эволюция имела место — мы не рискнем вдаваться в эту историко-литературную проблематику.9 Не будем касаться и многих других аспектов, в том числе биографических (например, в биографиях обоих поэтов есть эпизод неудачного визита к 3. Гиппиус, хотя неясно, знали ли они это друг о друге).10 Мы исходим из сформулированной предпосылки о диалоге двух поэтов11 и попробуем выявить несколько реплик этого диалога.12

Наиболее известным примером такого рода является, по-видимому, мотив мертвых пчел в «Слове» у Гумилева и в «Возьми на радость…» Мандельштама, обсуждавшийся К.Ф. Тарановским и Н.О. Нильсоном. Точная датировка стихотворения Гумилева отсутствует, напечатано оно в мае 1921 г. (в альманахе Цеха Поэтов Дракон вместе с книгой первой «Дракон» Поэмы начала и со статьей Мандельштама «Слово и культура»); стихи Мандельштама датируются ноябрем 1920 г. Н.О. Нильсон, справедливо поставив стихи Гумилева в контекст споров о «живом» и «мертвом» слове,13 основывается на дневниковой записи Блока о вечере 21 октября 1920 г.,14 где конспективно изложены мысли Гумилева, близкие по тематике к «Слову». Отсюда делается вывод, что до ноября Мандельштам мог знать либо стихи Гумилева, либо его мысли (и разговоры или доклад уже включали метафору пчел) — соответственно в стихах Мандельштама мертвые пчелы — цитата из Гумилева15 и даже полемика с ним. Этот вывод решительно отвергает К.Ф. Тарановский,16 утверждая, что в «Возьми на радость…» пчелы никак не связаны с темой слова (как в других текстах Мандельштама).17 С последним согласиться трудно, едва ли слово способно настолько оторваться от «брошенного, но не забытого тела».18

К.Ф. Тарановский отмечает, кроме того, что сравнивать следует не два контекста, а три: кроме двух названных, имеется /31/

более ранний в стихотворении «Домби и сын» — «Как пчелы, вылетев из улья. / Роятся цифры круглый год». Однако сходство с позднейшим мандельштамовским текстом он видит лишь в использовании пчел «в качестве второго члена сравнения»,19 сходство же с Гумилевым просто не рассматривает. Между тем, хотя в «Домби и сын» пчелы живые, а не мертвые, сходство с Гумилевым не исчерпывается общим негативным оттенком (нехарактерным для мандельштамовских контекстов пчел). Пчелы здесь приравнены не к словам, а к цифрам, но у Гумилева мертвые слова умирают оттого, что Слову «поставили пределом / Скудные пределы естества», т.е. по сути дела — низвели на роль чисел: «А для низкой жизни были числа».20 При этом, числа не произносятся, а рисуются: «Патриарх… / Не решаясь обратиться к звуку, / Тростью на песке чертил число» (вар.: «На песке вычерчивал число» — отмечено только в ГСС, II, 293)21 — т.е. это именно цифры. Таким образом мандельштамовский подтекст в «Слове» вполне вероятен, особенно если учесть, что противопоставление слов — числам и цифрам встречается и у Мандельштама, причем в контексте, вероятно отозвавшемся у Гумилева, а именно в контексте лютеранской темы: «Здесь прихожане — дети праха, / И доски вместо образов, / Где мелом Себастьяна Баха / Лишь цифры значатся псалмов». Этот сюжет проанализирован И.А. Паперно, сблизившей «Бах»22 и «Лютеранин»: «Тема отказа от произнесения [!] ″божественного″ слова параллельна теме отказа от воспроизведения образа Божьего в иконе… Иконе противопоставлена меловая доска с человеческими значками,23 а слову — звук, как музыка или птичий крик».24 Не следует только приписывать «имяборческую» и «иконоборческую» тенденцию самому Мандельштаму, по крайней мере, «Лютеранин» — резко антипротестантские стихи25 и Гумилев, который в рецензии на второе издание Камня перечислил подряд весь круг упоминаемых здесь (и в статье Паперно) текстов (начиная с «Silentium», затем «встреченные похороны»,26 и далее: «всё для него чисто,27 всё предлог для стихотворения: и прочитанная книга [«Домби и сын»]… концерт Баха, газетная заметка об имябожцах…» и ниже строка о голубе из «Enciclica» — ГСС, IV, 365), ответил на него впоследствии (предположительно в 1919 г.) стихотворением «Евангелическая церковь».28

Вопрос же о том, цитировал ли Мандельштам Гумилева в «Возьми на радость…», конечно, существенным образом зависит от хронологии (любые аргументы будут существенно ослаблены, если окажется, что «Слово» написано после ноября 1920 г.; впрочем, тогда можно будет думать об обратном направлении заимствования), однако не может быть сведен к ней. Нужно, во-первых, заметить, что он связан с другим вопросом, также относящимся к «Слову» — сам ли Мандельштам взял заключительные строки «Слова» эпиграфом к «О природе слова» или это /32/

сделал издатель, как сообщает Н.Я. Мандельштам {Вторая книга, с. 59). Ее сообщение принимает большинство исследователей,29 но нужно учесть не вполне ясное сообщение Э. Бабаева, который в рецензии на СиК упрекает составителя в отсутствии эпиграфа (в ОМН он восстановлен, и опять-таки неясно, верное ли это решение): «Как свидетельствует Э. Герштейн (в разговоре с автором этих строк) в архиве С.Б. Рудакова хранился оттиск [?] статьи «О природе слова» с пометками Мандельштама. В этом оттиске эпиграф был сохранен в неприкосновенности».30 Неясно, насколько этот факт доказателен: учитывая гумилевскую ориентацию Рудакова (да и без того), Мандельштам мог просто счесть неприличным вычеркивание эпиграфа, но не исключено, что он был, так сказать, «вторично авторизован», если действительно изначально не принадлежал самому Мандельштаму (ср. ниже о статьях 1922 г.).

Не исключено, что именно таким же образом нужно будет оценить и приводимые далее аргументы относительно стихотворной цитаты. Дело в том, что на ее гумилевское происхождение отчетливо указывает контекст автоцитаты в статье о Шенье. Разумеется, объявляя в 1922 г. монографию о Шенье, Мандельштам прекрасно понимал, что даже название это не может читаться вне ассоциации с Гумилевым. Однако эта ассоциация, видимо, присуща уже самому замыслу статьи. Как сообщил нам А.Г. Мец, есть надежные доказательства того, что статья вообще не была написана ранее 1922 г. или, по крайней мере — что если даже текст 10-х годов, анонсировавшийся в Аполлоне, и существовал, то в работе над текстом 1922 г. Мандельштам им не пользовался (разве что — по памяти). Если так, то самое обращение к теме Шенье в 1922 г. прямо связано с гибелью Гумилева и не могло осознаваться иначе ни самим поэтом, ни его читателями.31 Но если учесть именно такую роль статьи о Шенье и под этим утлом зрения взглянуть на критическую прозу Мандельштама 1922 г., то окажется, что в этот первый год по смерти Гумилева32 главные прозаические статьи так или иначе соотносятся с его памятью.

Отметим хотя бы статью «Девятнадцатый век», своим названием отсылающую к одному из «Отрывков 1920-1921 гг.» в Посмертном сборнике: «Трагикомедией — названьем ″Человек″ / Был девятнадцатый смешной и страшный век. / Век страшный потому, что в полном цвете силы / Смотрел он на небо, как смотрят вглубь могилы» (ГумБ, 315 — ср. к последним строкам тему «воздушной могилы»); «Шуба» в значительной мере посвящена воспоминаниям о Доме искусств, как «Гротеск» — воспоминаниям о «Бродячей собаке». Наконец, демонстративно некрологическая статья о Блоке соотносится с Гумилевым не только за счет неизменного в эти годы сопоставления этих двух имен,33 но может быть и более конкретно: когда Мандельштам /33/

упоминает дату смерти Блока — «7 августа только начинает жить в русском Календаре») — то несомненно он (если не читатель) помнит, что у Гумилева и дата смерти точно неизвестна (впоследствии Ахматова приурочивала цитированное выше письмо от 25 августа ко дню смерти Гумилева). В этом контексте (вполне вероятно, что его можно расширить и что в других статьях 1922 года гумилевские ассоциации просто еще не выявлены), а тем более в самих «Заметках о Шенье», в высшей степени показательна автоцитата из стихов: «Законы поэзии спят в гортани [ср. «Пою, когда гортань сыра...»], и вся романтическая поэзия, как ожерелье из мертвых соловьев не передаст, не выдаст своих тайн, не знает завещания»34 (ОМН, II, 164: ср. ниже — с. 166, упоминание «пчелиного улья»). Но здесь не только автоцитата, которая сама по себе показывает, во-первых, что ожерелье в «Возьми на радость…» нужно всё-таки понимать и как поэтическое слово и, во-вторых, что оно ассоциируется с Гумилевым. Мертвые соловьи — это, кроме того, прямая цитата из Гумилева: «Однообразные мелькают / Все с той же болью дни мои. / Как будто розы опадают / И умирают соловые. // …Мы оба, как слепые дети. / Пойдем на горные хребты, // Туда, где бродят только козы [ср. ″Крутые козьи города″ в ″Грифельной оде″], / В мир самых белых облаков / Искать увянувшие розы / И слушать мертвых соловьев» (ГумЭ, 362; ср. в соседних стихах: «Лишь черный бархат, на котором / Забыт сияющий алмаз. / Осмелюсь я сравнить со взором / Ее почти поющих глаз» — ср.: «В черном бархате советской ночи… / Все поют блаженных жен родные очи»).35 Ср. еще несколько более отдаленную параллель: на фоне комментариев К.Ф. Тарановского, связывающего тему ожерелий с Жемчугами и т.п.,36 характерен параллелизм в «Подражании персидскому»: «Из-за слов твоих, как соловьи, / Из-за слов твоих, как жемчуга» (ГумБ, 264; ГумЭ, 315).

Этот контекст (и гумилевский подтекст) свидетельствует о цитировании Гумилева, вернее, если принять сказанное выше о мандельштамовском подтексте в «Слове»,37 о «возвращении заимствованного». Так же, видимо, надо понимать и эпиграф. Однако, не зная даты написания «Слова», мы не можем сделать окончательного вывода, и если стихотворения еще не существовало к ноябрю, то все сказанное выше нужно понимать как признаки того же вторичного усвоения цитаты. Иначе говоря, вне зависимости от того, является ли мотив мертвых пчел фактическим заимствованием из Гумилева, он несомненно функционирует в мандельштамовском тексте как цитата из него.

Другая «загадка» сходного типа, также вызывающая хронологические вопросы, — это постоянная ассоциация Исаакиевского собора с темой смерти. У Мандельштама эта ассоциация возникает, начиная уже с доклада или статьи, известной под названиями «Скрябин и христианство» или «Пушкин и Скрябин»:38 /34/

«Мраморный Исаакий — великолепный саркофаг не дождался солнечного тела поэта» (МСС, II, 313; ОМН, II, 157). Вопреки комментарию П.М. Нерлера (ОМН, II, 439), эти слова никоим образом не могут относиться к Исаакиевской церкви в здании Адмиралтейства. Исакием / Исаакием традиционно именуется только Исаакиевский собор, разумеется, в 1837 еще недостроенный,39 так что здесь либо путаница, вызванная сходством названий,40 либо сознательный сдвиг, что маловероятно. В прозе этот мотив встретится еще раз только в очерке, который можно назвать «словарем» всех петербургских мотивов Мандельштама — «Кровавая мистерия 9 января» (1922 — как и многие тексты, о которых идет речь в нашей работе) в формулировке, лексически очень близкой к предыдущей: «…шествие от кирпичных и деревянных застав …к цельному, как дарохранительница [ср. ниже лексику «Люблю под сводами...»], архитектурному слитку с ковчегом Адмиралтейства и саркофагом Исакия» (МСС, III, 131-32). Заметим, что откровенная автоцитата из более раннего «Адмиралтейства» («сей целомудренно построенный ковчег» — причем ковчег приобретает здесь более очевидную церковную окраску, в стихах это мог быть и ковчег — корабль) указывает на то, что и второй член пары — «саркофаг Исаакия» — тоже должен найти соответствие в стихах.

В стихах же интересующий нас мотив впервые встречается в стихотворении 1921 г. «Люблю под сводами седыя тишины…» (сейчас рассмотренное Е.А. Тоддесом)41 которое Н.Я. Мандельштам непосредственно связывает со статьей о Скрябине, как одно из главных эксплицитных выражений мандельштамовского христианства:42 «И трогательный чин, ему же все должны, / — У Исаака отпеванье». К истории этого текста и его разночтениям мы вернемся ниже, здесь же отметим, что изображение заиндевевшего Исакия (а, видимо, именно таково первое, поверхностное чтение первых стихов первой редакции: «Исакий под фатой молочной белизны / Стоит седою голубятней»)43 в стихотворении 1921 года44 предвосхищает начальный мотив воронежских стихов на смерть Ольги Ваксель: «На мертвых ресницах Исакий замерз». При всей биографической и фактической мотивированности темы Исаакия в стихах о Ваксель (как стало известно из ее воспоминаний,45 Мандельштам снял для свиданий с ней номер в «Англетере», т.е. прямо напротив Исаакия: «Несется земля, меблированный шар», «и медведицы ворс / И чужие поленья в камине») — несомненно, что здесь отражается та же погребальная тема, связанная с Исаакиевским собором.

Разумеется, такая ассоциация «Исаакий — погребение» напрашивается на сопоставление с «Заблудившимся трамваем» Гумилева: «Верной твердынею православья46 / Врезан47 Исакий в вышине / Там отслужу молебен о здравье / Машеньки и панихиду по мне» (ГумЭ, 332). Этот источник весьма вероятен, особенно /35/

для позднейших стихов. Так в стихах на смерть Ваксель, другом стихотворении того же цикла, «И прадеда скрипкой гордится твой род» — это род Львовых, общий для Ваксель и Гумилева (к нему принадлежала мать Гумилева). В статье о Скрябине тема Исаакия конечно же независима от еще не написанного «Трамвая». Более того, вполне вероятно, что и Гумилев не знал этой работы ни в устном, ни в письменном виде, хотя исключить его знакомство с ней тоже невозможно: в пользу цитаты у Гумилева из Мандельштама говорит соседство Исаакия и смерти с пушкинской темой («Машенька», императрица и т.д.), поскольку вне ошибочной идентификации Исаакиевской церкви эта ассоциация как будто не должна была возникнуть. Но наибольший интерес в этом отношении представляет «Люблю под сводами…»: вполне возможно, что первая его редакция была написана до «Трамвая» или, во всяком случае, без его влияния, но переделка в начале 1922 г. для републикации в Накануне обнаруживает явную связь со стихотворением Гумилева. Переработка коснулась только первых пяти строк, при этом исчезло название Исакий, в общем для цитаты не показательное, но существенно усилилась «погребальная» атмосфера: «Воздушный чин» конкретизировался как «Исаака отпеванье», а панихиды из пятой строки перешли во вторую, оказавшись рядом с молебнами («Молебнов, панихид блужданье»). Это соседство явно указывает на сюжет гумилевской строфы с ее инверсией: молебен о здравье покойной возлюбленной и панихида по мне. Таким образом, именно эта переделка знаменует рубеж в мандельштамовской трактовке Исаакия, с этого времени — т.е., видимо, со смерти Гумилева — Исаакий выступает только в погребальных контекстах, хотя бы ранее эта ассоциация и не была связана с Гумилевым.

Существенно, видимо, и то обстоятельство, что стихотворение связано не только с Гумилевым, но и с Блоком. По мнению Е.А. Тоддеса, «ода 1921 г. опровергает… не подозревая о том», «Исповедь язычника» Блока, напечатанную только в 1923 г.49 Тем более любопытно, что начало стихотворения также содержит «подтекстовую полемику» с Блоком (или, может быть, «автополемику», тесно связанную с блоковской тематикой). Хотя с «Люблю…» начинается немало текстов обоих поэтов, но блоковское стихотворение 1902 г. может иметь более близкое отношение к делу: его «экспозиция» тематически сходна со стихами 1921 г. — «Люблю высокие соборы, / Душой смиряясь, посещать / Всходить на сумрачные хоры, / В толпе поющей исчезать»,49 а развитие сюжета составляет вполне вероятный источник «кощунственных» мандельштамовских стихов 1910 г. (входивших только в первый Камень). Такое повторение источника может, следовательно, пониматься как автополемическое, ср.: «В своей молитве суеверной / Ищу защиты у Христа / Но из-под маски лицемерной / Смеются лживые уста», и — с той же /36/ рифмой: «Когда мозаик никнут травы, / И церковь гулкая пуста, / Я в темноте, как змей лукавый, / Влачусь к подножию креста» (ср. «Не к вам влечется дух… / Сюда влачится по ступеням»).50

Примечания

1. Omry Ronen, An Approach to Mandel’stam, Jerusalem, 1983.

2. Тексты обоих поэтов цитируются по собраниям сочинений и по изданиям Библиотеки поэта; используются следующие сокращения: МСС — О. Мандельштам, Собрание сочинений; ГСС — Н. Гумилев, Собрание сочинений, 4 тт., Washington, 1962-68; ОМХ — О. Мандельштам, Стихотворения, М., 1973; СиК — О. Мандельштам, Слово и культура, сост. и прим. П. Нерлера, М., 1987; Камень — О. Мандельштам, Камень, изд. подг. Л.Я. Гинзбург, А.Г. Мец и др., Л., 1990; ОМН — О. Мандельштам, Сочинения, подг. и комм. П.М. Нерлера. (К сожалению, воспользоваться аппаратом двух последних изданий и содержащимися в них находками мы в полной мере еще не успели.) ГумЭ — Н. Гумилев, Стихотворения и поэмы, подг. и примеч. М.Д. Эльзона, Л., 1989; ГумБ — Н. Гумилев, Стихи. Письма о русской поэзии, подг. и прим. В.М. Жирмунского, Л., 1976; АхЖ — Анна Ахматова, Стихотворения и поэмы, подг. и прим. В.М. Жирмунского, Л., 1976; АхТ — Анна Ахматова. В 5-ти книгах, сост. Р.Д. Тименчика, М., 1989 (первый том: ДГ — Десятые годы).

3. Кстати, не могут ли позднейшие негативные отзывы Мандельштама о К. Вагинове (после очень высокой его оценки в первой половине 20-х годов, ср. известное свидетельство Л.Я. Гинзбург о его разговоре с Эйхенбаумом и особенно — включение Вагинова в перечень поэтов в статье «Выпад» [только в варианте ОМН, 2, 211]) объясняться той трактовкой, которую получили в Козлиной песни отношения Ахматовой и Лукницкого (Миши Котикова — ср. Н. Чуковский, Литературные воспоминания, М., 1989, с. 192). Заметим любопытную деталь: в «Листках из дневника» в сообщении о том, что в Царском селе в 1925 г. Мандельштам «диктовал П.Н.Л. свои воспоминания о Гумилеве» (Звезда, 1989, 6, с. 27), инициалы П.Н. Лукницкого появляются лишь в самых поздних редакциях; обусловлено ли это опасениями за Лукницкого или же, наоборот, вызвано новой встречей и «примирением»?

4. Звезда, 1989, 6, с. 28. Отметим, что у Ахматовой тема «Мандельштам — Гумилев» входила, по-видимому, в контекст другой темы, которую мы условно обозначаем «Смерть поэта». Сюда входят цитатные пласты из Блока, Гумилева, Мандельштама, Пастернака (после его смерти), отчасти Цветаевой (например, «Комаровские кроки»). Не случайно в стихах Ахматовой на смерть Блока отразились мандельштамовские стихи, связанные с темой Пушкина (в частности его смерти): «Наше солнце, в муках угасшее / Александра, лебедя чистого…» — «Стояло солнце Александра…», «И вчерашнее солнце на черных носилках несут». Здесь на этом останавливаться невозможно.

5. См.: Ю.И. Левин, Д.М. Сегал, Р.Д. Тименчик, В.Н. Топоров, Т.В. Цивьян, «Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма», Russian Literature, 7/8, 1974, с. 47-82; Г.А. Левинтон, «″На каменных отрогах Пиэрии″ Мандельштама», Russian Literature, 5, 1977, с. 123-70, 201-37.

6. Так по существу трактует это Н.Я. Мандельштам (Вторая книга, Париж, 1972, с. 57): «Я могу подтвердить, что Мандельштам постоянно вспоминал высказывания Гумилева о том или другом стихотворении или примеривал, как бы он отозвался о новых стихах…».

7. Едва ли является серьезным аргументом против нашей посылки засвидетельствованный Ходасевичем случай иронического отзыва Мандельштама о Гумилеве (В. Ходасевич, Некрополь, Париж, 1976, с. 129). Кстати, иронический отзыв о «Втором» (третьем) Цехе поэтов интересен еще в одном отношении: в какой мере в тему «Мандельштам — Гумилев» включены «гумилята» и вообще младшее поколение Цеха. Именно от младших «акмеистов» исходили утверждения, что Мандельштам вообще не любил стихов Гумилева (ср. сообщаемый Н.Я. Мандельштам — Вторая книга, с. 57 — отзыв Гумилева о «жоржиках»: «Осип, это не для тебя»). Что же до самых младших учеников, то один из участников Звучащей раковины, К. Вагинов был во всяком случае небезынтересен Мандельштаму (см. выше), но сошлемся и на другой любопытный пример: к строке «Снег пахнет яблоком, как встарь» (и далее «Вновь пахнет яблоком мороз») О. Ронен приводит прецедент только из рассказа Куприна «Тапер» (ук. соч., с. 267-68). Это, бесспорно, весьма убедительная — и тонко проанализированная — параллель и даже, вероятно, подтекст (ср. упоминание Рубинштейна в Шуме времени и т.п.), но можно назвать и пример менее значимый, но хронологически более близкий, а именно стихи Веры Лурье из сб. Звучащая раковина (Пб., 1922, с. 31): «Сквозь пелену густого дыма / Мелькают прошлого огни / Морозные крутые дни / Антоновкою пахнут зимы».

8. См.: Вторая книга, с. 59. Едва ли есть основания вообще не доверять этому свидетельству; при всей недоброжелательности Второй книги, в том числе и к литературе начала века, все же непонятно, зачем Н.Я. понадобилось бы придумывать что-то неодобрительное как раз о Гумилеве.

9. Отметим лишь один случай поздней полемики в Разговоре о Данте: «До нас, разумеется, не дошли Дантовы черновики… Но отсюда, конечно, еще не следует, что… текст вылупился готовым, как Леда из яйца или Афина Паллада из головы Зевса» (СиК, 126; ОМН, II, 230) — первый пример представляет собой типичный мандельштамовский ляпсус: Леда, разумеется, родила яйцо, а не родилась из него (но появление здесь Леды любопытно и может быть как-то связано с лебединой темой у Гумилева — ср. в частности «Памяти Анненского» и «Гондлу») — тогда как пример с Афиной выступает как цитата из Гумилева, причем на фоне динамической поэтики, излагаемой в Разговоре, цитата полемическая: «Стихотворение, как Афина Паллада, явившаяся из головы Зевеса, возникая из духа поэта, становится особым организмом» («Читатель» — ГумБ, 424; ГСС, IV, 183).

10. Согласно записи П.Н. Лукницкого, Мандельштам говорил, что у него с Гумилевым не бывало «биографических разговоров», но судя по единственному примеру такого разговора («Мы оба обмануты» — об Арбениной (см. Слово и судьба, с. 122)) под «биографическими» понимались так называемые «мужские разговоры», т.е. конфиденции.

11. Характер этого диалога виден также из известного пассажа в статье «О природе слова» (вообще, по сравнению с другими статьями Мандельштама, очень насыщенной эксплицитной гумилевской тематикой — ср. следующее примечание): «…филология — университетский семинарий, семья. Да, именно университетский семинарий, где пять человек студентов, знакомых друг с другом, называющих друг друга по имени отчеству, слушают своего профессора, а в окно лезут ветви знакомых деревьев университетского сада. Филология — это семья, потому что всякая семья держится на интонации и на цитате, на кавычках» (ОМН, II, 178) — здесь речь идет о семинаре В.Ф. Шишмарева, в котором учились и Мандельштам, и Гумилев.

12. Нужно упомянуть чисто фактические сведения, а именно то, что в прозе Мандельштама, кроме цитированного письма, имя Гумилева встречается только трижды: в перечне поэтов в статье «Выпад» (МСС, II, 228; ОМН, II, 211; СиК, 44 – все с разночтениями!) и в «О природе слова» в связи с зарождением акмеизма (МСС, II, 256; ОМН, II, 185) и в «ссылке»: «Гумилев назвал Анненского великим европейским поэтом» (МСС, II, 252; ОМН, II, 181 — имеется в виду: «не только Россия, но и Европа потеряла одного из больших поэтов» — ГСС, IV, 237). В сборнике О поэзии два из этих упоминаний сохранились (1-е и 3-е), тогда как эпиграф к той же статье (см. ниже), равно как и посвящение Гумилеву «Петербургских строф» в Стихотворениях того же 1928 г. были сняты. Мы основываемся на указателе имен в книге: Mandelstam. The Complete Critical Prose and Letters, ed. Jane G. Harris, Ann Arbor, 1979. Приходится с сожалением напомнить, что русских изданий прозы (а до выхода Камня — и стихов) с указателем нет вообще.

13. N.A. Nilsson, Osip Mandel’štam: Five Poems, Stockholm, 1974, с. 80-84.

14. А. Блок, Собрание сочинений, тт. 8, М.-Л., 1960-63, VII, с. 371; к дальнейшим темам заметим, что Мандельштам читал на этом вечере «Веницейской жизни…» (что было отмечено Блоком).

15. Нильсон ссылается на уже упоминавшееся свидетельство Второй книги (с. 83) о том, что Мандельштам был «равнодушен к ″Трамваю″ (баллада!) и особенно к ″Слову″… Но строчку: ″дурно пахнут мертвые слова″ любил и часто повторял».

16. K. Taranovsky, Essays on Mandel’štam, Cambridge, Mass., 1976, с. 166-67; его же, Knjiga о Mandel’štam, Beograd, 1982, с. 231-33. Он также связывает эту тему с «Мысли как мухи» Анненского, восходящими к Апухтину. Ср. с этим «Словно пчелы гудят в голове» в «Песне судьбы» Блока.

17. Ср.: «Пчелы в этом стихотворении [″Возьми на радость...″], разумеется, — метафора поэтического слова» (V. Terras, «Осип Мандельштам и его философия слова», в: Slavic poetics. Essays in Honor of Kiril Taranovsky, The Hague-Paris, 1973, с. 458.

18. Ср. аргументацию в: Г.А. Левинтон, Р.Д. Тименчик, «Книга К.Ф. Тарановского о поэзии О.Э. Мандельштама», Russian Literature, 6, 1978, с. 197-211.

19. Essays, с. 105; Knjiga, с. 206, 231-32.

20. Кстати, кажется, никто не отмечал очевидную ссылку на Книгу Чисел (ср. рядом тему Патриарха).

21. Эта же тема развита в Поэме начала (напечатанной вместе со «Словом»), ср. «Человечья теснила сила / Нестерпимую ей судьбу» и тему взгляда, глаз: «Было страшно… / Увидать нежданно драконий / И холодный и скользкий взор. /багровые сети / Крокодильих сомкнутых век… // И дракон прочел, наклоняя / Взоры к смертному в первый раз… // В муть уже потухавших глаз / Умирающего дракона — / Повелителя древних рас / Человечья теснила сила / Нестерпимую ей судьбу / Синей кровью большая жила / Налилась на открытом лбу / Приоткрылись губы…» (NB «крупный план»). Кажется, эти мотивы отразились в Воронежских стихах (и если это предположение верно, оно существенно меняет смысл сталинской темы в них): «Шла пермяцкого говора сила. / Пассажирская шла борьба, / И ласкала меня и сверлила / Со стены этих глаз журьба. // …Не припомнить того, что было: / Губы жарки, слова черствы…». Финал «Дракона» «голос нечеловечий / Превращенный из света в луч», быть может, отразился в «О, как же я хочу…».

22. В другом контексте, как отметил Е.А. Тоддес, Бах сближается с католической тематикой: «Давайте слушать грома проповедь, / Как внуки Себастьяна Баха» при «А голубь не боится грома / Которым церковь говорит» (Е.А. Тоддес, «Статья ″Пшеница человеческая″ в творчестве Мандельштама начала 20-х годов», в: Тыняновский сборник. Третьи тыняновские чтения, Рига, 1988, с. 191, 209-10 (прим. 13); ср. во втором разбираемом примере тему Голубя — голубятни).

23. Далее сопоставляется с «иконоборческой доской» «Грифельной оды».

24. И.А. Паперно, «О природе поэтического слова: Богословские источники спора Мандельштама с символизмом», Литературное обозрение, 1991, 1, с. 32.

25. «Бах», может быть, — более амбивалентный текст, как амбивалентно главное для темы слова стихотворение об имябожцах.

26. Это стихотворение анализируется и в рецензии на первый Камень — ГСС, IV, 327, причем из него цитируются как раз те строки, которые восходят и к Тютчеву и к Лермонтову (см.: Ronen, ук. соч., с. 281, прим. 88).

27. «Всё чисто для чистого взора…» (ГСС, II, 124 — в такой редакции только в Посмертном сборнике, Пг., 1923, см.: ГумБ, 344, ГумЭ, 390, 594); ср. «Послание к Титу», ГСС, I, 15: «Для чистых все чисто…».

28. Вообще такая полемика для них обычна (даже если дата 1919 окажется неверной); так итальянская тема «Зверинца» и других политических стихов Мандельштама, может быть, полемически соотносится с «Одой Д’Анунцио» Гумилева.

29. Например: N.A. Nilsson, ук. соч., с. 82, J.G. Harris, ук. соч., с. 613, С. Brown, Mandelstam, Cambridge, 1973, с. 97.

30. Э. Бабаев, «Мандельштам как текстологическая проблема», Вопросы литературы, 1988, 4, с. 204.

31. Ассоциация Гумилева с Шенье в это время относится к числу настолько общих мест, что документировать ее исчерпывающим образом просто невозможно; часть материала дает статья Я.А. Гордина (Русская мысль, Литературное приложение № 8, 1989), см. также материалы в готовящемся Пушкинским домом сборнике Творчество Николая Гумилева (статьи А.Б. Устинова и автора этих строк). По сообщению Лукницкого, в это время Цветаева прислала Ахматовой том Шенье. Ср. еще: М.О. Чудакова, Жизнеописание Михаила Булгакова, М., 1988, с. 157; О. Форш, Сумасшедший корабль, М., 1990, с. 88. Нужно учесть, что анализ стихов Шенье, как известно, во многом предвосхищает построение и мысли Разговора о Данте, в котором мы отмечали гумилевскую тему — хотя и полемическую. Разумеется, здесь невозможно охватить многие темы, имеющие самое непосредственное отношение к рассматриваемому сюжету, такие как пушкинскую (в связи с Шенье), тему французской революции, солнечную тему («приветствую тебя, мое светило» — Пушкин «Андрей Шенье» — ср. тему солнца в «Возьми на радость…», тему Иисуса Навина и т.п.). Особенно важна конечно профетическая строфа в черновиках «Оды Бетховену»: «Тебя предчувствуя в темнице / Шенье достойно принял рок, / Когда на черной колеснице / Он просиял, как полубог» — это несомненно отголосок, хотя и не близкий, строфы Вяч. Иванова из «дифирамба» «Гелиады», но именно той строфы, которую разбирает Гумилев в программной статье «Жизнь стиха» (см. ГумБ, 403): «Он был прекрасен отрок гордый / Сын Солнца, юный Солнцебог / Когда схватил рукою твердой / Величья роковой залог» (ср. очень любопытные отголоски этого сюжета, прямо связанные с Гумилевым, у эпигонов акмеизма — см.: Г.А. Левинтон, «Материалы о Гумилеве в журнале Гермес», в печати в указ. сб. Творчество Николая Гумилева).

32. Как известно, первый «некрологический» текст Мандельштама, написанный после известия о гибели Гумилева, — это «Умывался ночью на дворе…» (см.: О. Ronen, ‘Beam upon the Axe,’ Slavica Hierosolymitana, 1, 1977, c. 158-84) — стихи, загадочным образом совпавшие с лексикой Ахматовой («Страх во тьме перебирая вещи…», ср. тему страха в «Веницейской жизни…», «В Петербурге…» и др. — см. ниже, прим. 44).

33. См. в частности материал в: Г.А. Левинтон, «Материалы о Гумилеве».

34. Завещание — ср. тему Вийона, также ассоциирующуюся с Гумилевым — через их совместное выступление в Аполлоне (1913, 4): статья Мандельштама «Франсуа Виллон» и гумилевский перевод из Большого завещания, ср. J. Harris, ук. соч., с. 581, 583, 586.

35. Согласно П.Н. Лукницкому, Мандельштам впервые прочел сборник К синей звезде в 1925 г., но это не значит, что он не мог знать (скажем, на слух) стихов оттуда.

36. Ср. в рецензии В. Вейдле на Шум времени: «Мы принимаем [ср. «Возьми на радость...» и «Прими ж ладонями моими...»] то, что он теперь снова нам дает: искусство, похожее на рассыпавшееся ожерелье, но из жемчужин одной воды» (Дни, Берлин, 15 ноября 1925).

37. Это всё, разумеется, только незначительная часть «пчелиной» топики и у Мандельштама, и у Гумилева; сюда относится и военная тема («И жужжат шрапнели, словно пчелы / Собирая яркокрасный мед»), и др. Особо нужно отметить «Сердце — улей, полный сотами» в «Возвращении Одиссея», где встречаются слова «жребий» и «Эреба»: «Мне черный жребий будет вынут» (ср. у Ахматовой «И какой он жребий вынул / Тем, кого застенок минул») — тесно связано с «Tristia» («Я изучил науку расставанья…», где «Эребе» и «жребий» рифмуются), и с другой стороны с «Золотистого меда струя…» — стих, восходящий, как известно, к «Жизни стиха»: «Стих льется, как струя густого, душистого и сладкого меда» (ГумБ, 405). В том же цикле содержится и «волчья» тема, перекликающаяся с «Гондлой» и ведущая к стихам Мандельштама 30-х годов, но всё это рассматривать здесь уже невозможно.

38. В комментарии П.М. Нерлера (ОМН, II, 439) сказано, что заглавие «Пушкин и Скрябин» не принадлежит автору. Если речь идет только о том, что не сохранилось архивных свидетельств о таком названии, то, на наш взгляд, этого недостаточно для опровержения свидетельства Н.Я. Мандельштам (Вторая книга, с. 122), согласно которому статья имела две текстуально совпадающих первых страницы с разными заглавиями (один из этих вариантов был украден; именно в этом случае нет никаких оснований не доверять мемуаристке). Оба эти названия, видимо, восходят к названию книги Вл. Гиппиуса Пушкин и христианство (отмечено уже J. Harris в комментарии к указ. изд., с. 596, 600).

39. Отметим и эпитет мраморный — ср. многочисленные эпиграммы на строительство Исаакиевского собора, обыгрывающие тему материала (в том числе и мрамора), они, в частности, приведены в Кюхле Тынянова (глава «Петровская площадь», главка I). Очерк Мандельштама (о котором пойдет речь непосредственно ниже) сопоставлялся с этой же главкой Кюхли в: Е.А. Тоддес, «Поэтическая идеология», Литературное обозрение, 1991, 3, с. 35, прим. 23.

40. Это правдоподобное мнение впервые, кажется, высказали комментаторы «Листков из дневника» Ахматовой (Звезда, 1989, 6, с. 36, прим. 37). Ошибка могла быть вызвана каким-то текстом, подобным, например, письму Жуковского к Бенкендорфу, где Исаакиевская церковь упомянута без пояснений: «Вдруг полиция догадывается… что во время перевоза тела в Исаакиевскую церковь лошадей отпрягут и гроб понесут на руках… назначенную для отпевания церковь переменили, тело принесли в нее ночью, с какой-то тайною» (цит. по: А.С. Пушкин в воспоминаниях современников, М., 1974, II, с. 368; письмо опубликовано в: П.Е. Щеголев, Дуэль и смерть Пушкина, Пг., 1916, соответственно, возможность именно этого источника зависит от датировки статьи).

41. Е.А. Тоддес, «Поэтическая идеология», с. 38.

42. Н.Я. Мандельштам, Вторая книга, с. 123.

43. Помимо других подтекстов этого стиха, например, брюсовского, приводившегося Тоддесом (там же, с. 38, прим. 38: «В морозном тумане белеет Исакий»), несомненно значим ахматовский (ср. роль ахматовской темы в «В Петербурге мы сойдемся снова…» и других текстах, связанных с Гумилевым): «Вновь Исакий в облаченьи / Из литого серебра» (АхЖ, 77, ДГ, 117). Соблазнительно связать эти стихи с «На смерть Комиссаржевской» Блока (стихотворением, стоящим у истоков цикла «Смерть поэта» в XX веке и играющего огромную роль в проведении гумилевской темы у Ахматовой — тогда цитирование этого текста в ранних стихах выполняет характерную «профетическую» функцию): «Но было тихо в нашем склепе / И полюс в хладном серебре» (Собрание сочинений, III, 190). Разумеется, не менее актуально и лермонтовское «В шапке золота литого», тем более что у позднего Мандельштама эти мотивы — в частности мотив гробницы, «саркофага» (тоже блоковское слово, причем из «Итальянских стихов» — из «Равенны», неоднократно отраженной в стихах и прозе Мандельштама), отзовутся в «Стихах о неизвестном солдате». Цитата из Ахматовой в анализируемом стихотворении тем более правдоподобна, что и соседняя строчка вероятно восходит к ее же стихам: «Золотая голубятня у воды» («Венеция», АхЖ, 79, ДГ, 120 — в сб. Четки шла через два стихотворения после цикла «Стихи о Петербурге»). Другой источник голубятни, м.б., висевший в соборе большой полый голубь работы Якоби.

44. Заметим в этом тексте еще один важный мотив: «раб, преодолевший страх», весьма значимым образом перекликающийся — «автоматически» — с «Веницейской жизнью»: «Ибо нет спасенья от любви и страха» — ср. указанный выше ахматовский подтекст в этом же стихотворении, а именно, из ее «Венеции» (напомним, что стихи под таким названием есть также и у Гумилева, и у Блока). Соответствующие евангельские подтексты и петербургские ассоциации «Венецианской жизни» мы здесь рассматривать не будем.

45. О. Ваксель, «О Мандельштаме. Из дневника», в: Часть речи, I, Нью-Йорк, 1980, с. 251-62.

46. Пушкинское слово, перенесенное с Петропавловской крепости на Исаакий.

47. Ср. может быть: «Небо вечери в стену врубилось» (в одном из вариантов).

48. Е.А. Тоддес, «Поэтическая идеология», с. 38.

49. A.А. Блок, Собрание сочинений, I, с. 187.

50. Подробнее см.: Г.А. Левинтон, «Об одном блоковском подтексте у Мандельштама (″только злой мотор во мгле промчится″)» [в печати].


Mandelstam Centenary Conference. Materials from the Mandelstam Centenary Conference, School of Slavonic and East European Studies. London. 1991. Hermitage Publishers, Tenafly, 1994.




 



Читайте также: