Вы здесь: Начало // Литературоведение // Мандельштам и Ахматова: к теме диалога

Мандельштам и Ахматова: к теме диалога

Татьяна Цивьян

Реакция А. на мнение М. представляется иной, чем ее обычное отношение к отзывам читателей, И даже «собратьев из четверки» (ср. претензии к Пастернаку за невнимание к ее стихам, как и к стихам других поэтов вообще — при этом она берет в свидетели М., или упрек Цветаевой за то, что она не поняла Поэму без героя). Случай М. и А. — это отношения профессионального сотрудничества конгениальных художников, признание обоюдного авторитета, при том, что в некоторых случаях А. сознательно отступает. Это опять-таки случай иной, чем помощь читателя, борьба с ним, обучение читателя в Поэме без героя (ср. ту же тему у М. в заметке «Поэт о себе»: «…современная наука не обладает никакими средствами, чтобы вызвать появление тех или иных желательных писателей… Скорее возможна заготовка читателей: для этого есть прямое средство: школа»).

В определенном смысле можно говорить, что «профессиональный диалог» с М. был единственным в своем роде в «диалогической практике» А. (ср.: «Познакомившись с какой-то гарвардской диссертацией о Мандельштаме, Анна Андреевна сказала: ″Если бы Осип написал обо мне, а я об Осипе…″» [Мейлах 1989, 273]). Этот диалог имел практическое продолжение и тогда, когда в реальности он стал монологом. Речь идет о прозе, к которой у А., как известно, было весьма напряженное отношение: «Проза всегда казалась мне и тайной, и соблазном. Я с самого начала все знала про стихи — я никогда ничего не знала о прозе. Я или боялась ее или ненавидела. В приближении к ней чувствовалось кощунство или это обозначало редкое для меня душевное равновесие». Среди профессиональных страхов особенно сильным был страх перед «прозой поэта» как каким-то эрзацем настоящей прозы.

Напряжение по отношению к прозе становилось у А. тем сильнее, чем настоятельнее ощущалась ею внутренняя необходимость прозы: «Когда я вернулась (1 июня 1944) в Ленинград, мне хотелось писать только прозу»; может быть, для А. это связывалось и с тем, что ей «Николай Степанович назначил писать прозу» (Лукницкий 1991a, 112). Возможно, А. чувствовала себя увереннее в пушкиноведческих штудиях, где можно было «спрятаться за академичность». Кажется, однако, что отзыв М. о «Последней сказке» (шахматная партия) был для нее особенно ценным потому, что А. относила его не только к непосредственному содержанию работы, т.е. к найденному ею источнику пушкинской сказки, но и к ее (статьи) конструкции, т.е. к прозе. И апробация М. была необходима А. еще и потому, что в своих прозаических опытах и планах она ориентировалась на прозу М.: «Однако книжка — двоюродная сестра ″Охранной грамоты″ и ″Шума времени″ должна возникнуть… Боюсь, что по сравнению со своими роскошными кузинами она будет казаться замарашкой, простушкой, /24/




 



Читайте также: