Вы здесь: Начало // Литература и история, Литературоведение // «Крылья». Михаил Кузмин в полемике с Достоевским и Чеховым

«Крылья». Михаил Кузмин в полемике с Достоевским и Чеховым

Александр Тимофеев

Обсуждение первого прозаического опыта М. Кузмина «Крылья» — уже не новость в исследованиях по русской литературе начала XX в. И все же наблюдения над текстом этого произведения пока малочисленны, не всегда конкретны и потому требуют дополнений.

Вызвавшая внушительный шум по выходе в свет1 повесть Кузмина с течением времени была оставлена невзыскательной критикой. Любопытно: в одежды пламенного негодования, более приличествовавшие «проницательному читателю» из недоброй памяти романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?», пе брезговали рядиться и представители «новой» литературы — Андрей Белый, 3. Гиппиус, Д. Философов2. Идеал гомосексуальной любви, о котором было во всеуслышание заявлено в кузминской повести, предстал объектом острых, но банальных инвектив, причем авторов подобных инвектив не интересовала семантическая мпогослойность произведения. Даже в лучшем разборе творчества Кузмина из числа появившихся при его жизни — позднейшей статье Е. Зноско-Боровского «О творчестве М. Кузмина»3 — содержание повести прокомментировано чересчур прямолинейно: «Начало своей деятельности Кузмин отдает боевой защите свободы любви, больше всего ратуя за любовь телесную и отрицая любовь без физической близости»4. Это утверждение как нельзя более точно фиксирует расхожее общественное мнение о поэте, проиллюстрированное вопросом корреспондента в разысканном нами интервью Кузмина, которое и воспроизводится ниже, по тексту единственной публикации. /211/

АФИНСКИЕ ВЕЧЕРА, КОШКОДАВЫ И ПОРНОГРАФИЯ

Наша анкета (По телефону от наших петербургских корреспондентов)

У А.М. Кузьмина [так. — А. Т.]

— Не считаете ли вы, что все извращения, как кошкодавство, афинские вечера, лиги свободной любви — являются результатом вашей проповеди свободной любви? В известной степени порнографическая литература оказала ли свое влияние на разнузданность нравов?

— Но порнография одно, а мои сочинения другое. Я не отношу их к разряду порнографических. Порнографические — это те произведения, в которых так описывается взаимоотношение полов, что действует чувственным образом. Возьмите хотя бы сказки «Тысяча и одна ночь». Чуть ли не в каждой из них вы найдете описание того, как женщина отдается мужчине. Между тем рассказ ведется с эпической простотой и естественностью, и поэтому они не порнографнчны. Наряду с этим возьмите хотя бы «Хоровод» Шницлера. Каждая картина так написана, с такими раздражающими многоточиями и подробностями, что невольно приводит читателя к игривости мыслей. Теперь возьмите мои сочинения. У меня мало безнравственного; скажу даже больше — выводимые мною героини в большинстве целомудренны, потому что я просто и естественно подхожу к самому описанию, не смакуя5.

/212/

Возникновение неподдельного литературоведческого интереса к творчеству Кузмина в СССР и на Западе в 1960-1970-е годы обогатило почитателей этого мастера минимум тремя источниковедческими исследованиями «Крыльев». Автор статьи «Блок и Кузмин. (Новые материалы)» Г.Г. Шмаков, заостряя внимание на сущности кузминской концепции эроса, ограничивается перечислением западноевропейских литературных и философских источников, повлиявших на ее формирование (Франциск Ассизский, Вильгельм Гейнзе, Иоганн Гаманн и др.)6. Американский исследователь Нейл Гранойен комментирует связи ранней прозы Кузмина с идеологией «Мира искусства» и текстом из одноименного журнала7. Профессор Джон Мальмстад в «летописном» труде «Михаил Кузмин: хроника его жизни и эпохи»8 освещает проблему автобиографичности «Крыльев», сопоставляя географию «итальянского путешествия» Кузмина и ряд фактов, к нему относящихся, с текстом соответствующей части повести. Подтверждениями суждений ученого выступают обильные цитаты из частных писем автора повести, текстуально близкие художественной прозе9.

Наши наблюдения вскрывают конкретные приемы идейно-художественной полемики Кузмина с теми традициями русской литературы XIX в., которые были определены Г. Г. Шмаковым как «учительные» 10. К сожалению, покойный первооткрыватель поэтического материка Кузмина в послесталинскую эру так и оставляет в тени в своем исследовании мнение «многих», кто определенно чувствовал заряд сокрытой полемичности.

Текст «Крыльев» пестрит частыми указаниями на ориентиры действующих лиц в русской и мировой культуре. Несколько упоминаний произведений средневековой словесности, сочинений Мельникова-Печерского, лермонтовского «Демона», «Рудина» И. С. Тургенева — так дает о себе знать история русской литературы в речах героев повести.

«Крылья» начинаются с описания переезда в Петербург но железной дороге молодого человека Вани Смурова и его дяди Николая Ивановича. По приезде в столицу Ваня постепенно открывает для себя новый круг знакомств и интересов. Отныне неизбывное внутреннее стремление к красоте и нескончаемому познанию становится путеводною нитью жизни кузминского героя. В душе юноши прорастают симпатии к новым знакомым — /213/

англичанину Лариону Дмитриевичу Штрупу и учителю греческого языка Даниилу Ивановичу. Именно этот фрагмент повести самое ее начало — и выступает в полемическом качестве.

Фамилия юного героя — Смуров — избирается Кузминым предумышленно: так он отсылает читателя к эпизодическому действующему лицу романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» (1878-1880). Маленький мальчик Смуров выведен Достоевским в трех главах романа «Связался со школьниками» (часть 2, кн. 4, III). «Школьник» (часть 4, кн. 10, III) и «У Илюшиной постельки» (часть 4. кн. 10. V). Смуров — дружок Коли Красоткина. «Левша», «школьник лет десяти, одиннадцати», в эпизоде из второй части романа Смуров злобно кидает камни в Илюшу, здесь не названного по имени («Связался со школьниками»). В четвертой части «Братьев Карамазовых» он сопровождает Красоткина, готового примириться с больным сыном штабс-капитана Снегирева («У Илюшиной постельки»). У Илюшиного изголовья, когда речь неожиданно заходит о всемирной истории и классических языках, Коля запальчиво излагает свои мысли, и максималистские и нигилистические, по животрепещущему вопросу: «Классические языки, если хотите все мое о них мнение, — это полицейская мера, вот для чего единственно они заведены, <…> они заведены потому, что скучны, и потому, что отупляют способности. Было скучно, так как сделать, чтоб еще больше было скуки? Было бестолково, так как сделать, чтобы стало еще бестолковее? Вот и выдумали классические языки. Вот мое полное о них мнение, и надеюсь, что я никогда не изменю его» 11. Смуров. до этого момента хранивший молчание, вступает в разговор: « — Это правда, — звонким и убежденным голоском согласился вдруг прилежно слушавший Смуров» (Достоевский. 14, 498).

Описанная Достоевским ситуация свидетельствует о широко распространившемся в России конца XIX в. взгляде, согласно которому необходимость массового изучения древних языков не только не поощрялась, но и открыто отрицалась. Именно поэтому, казалось бы, незначительный эпизод большого романа приковывает к себе внимание Кузмина, знакомого с такого рода редукционистскими воззрениями «не понаслышке». Фрагмент «Братьев Карамазовых» берет на себя в сознании автора «Крыльев» роль «идеологической провокации» по отношению /214/

к беседе Лариона Дмитриевича Штрупа и Вани, когда юноша признается в своей нелюбви к греческому языку, вызывая снисходительные сожаления Штрупа:

« — Занимаетесь? — проговорил тот <Штруп. — А. Т.>, опускаясь на скамью рядом с Ваней, думавшим ограничиться поклоном.
— Занимаюсь; да, знаете, так все это надоело, что просто ужас!..
— Что это, Гомер?
— Гомер. Особенно этот греческий!
— Вы не любите греческого?
— Кто же его любит? — улыбнулся Ваня.
— Это очень жаль!
— Что это?
— Что вы не любите языков.
— Новые я, ничего, люблю, можно прочитать что-нибудь, а по-гречески кто же будет их читать, допотопность такую?
— Какой вы мальчик, Ваня. Целый мир, миры для вас закрыты; притом мир красоты, не только знать, по любить который — основа всякой образованности»12.

Мнение Штрупа о переводах художественных произведений, высказанное сразу после приведенного диалога: «Вместо человека из плоти и крови, смеющегося или хмурого, которого можно любить, целовать, ненавидеть, в котором видна кровь, переливающаяся в жилах, и естественная грация нагого тела, — иметь бездушную куклу, часто сделанную руками ремесленника» (Кузмин, 1, 195) — противополагается по-мальчишески смелому и безудержному «крушению пьедесталов» Колей Красоткиным, вдохновителем «прежнего» Смурова: «Да помилуйте, ведь классики все переведены на все языки, стало быть, вовсе не для изучения классиков понадобилась им латынь, а единственно для полицейских мер и для отупления способностей» (Достоевский, 14, 498; Коля возмущается вслед за репликой Смурова, Алеша Карамазов пытается спорить с молодым нигилистом).

В деталях изображения Кузминым своего юного героя, «в известном смысле alter ego»13 автора повести, прослеживаются еще несколько сходств с мальчиком из «Братьев Карамазовых». Не забудем, что Ваня Смуров приезжает в Петербург из провинции, где «проживает» в романе Достоевского (между прочим, так же сложились обстоятельства в биографии Кузмина). Существенные /215/

совпадения в портретах Смуровых у Достоевского («Связался со школьниками») и в «Крыльях» тоже налицо: герой первого — «курчавый, белокурый, румяный мальчик в черной курточке» (Достоевский, 14, 161), а герой Кузмина, разглядывая себя в зеркало, видит «несколько незначительное лицо с румянцем, большие серые глаза, красивый, по еще детски припухлый рот и светлые волосы, которые, не остриженные коротко, слегка кудрявились» причем себе «этот высокий и тонкий мальчик в черной блузе с тонкими бровями» «ни нравится, ни не правится)» (Кузмин, 1, 186). В другом месте Кузмин, говоря о Ване отмечает «вьющиеся волосы над тонкой шеей» (Кузмин, 1 277; курс. мой. — А. Т.).

Перечисленные совпадения не отнесешь на счет случайности. В 1922 г. Кузмин опубликовал свои дневниковые записи за 1916-1921 гг., содержащие оценки различных произведений искусства и литературы. Запись о романе Достоевского выглядит так: «В конце «Карамазовых) есть известное психологическое франтовство с речами адвоката и прокурора: беспристрастие, которого у Достоевского не было и которое не удалось. Или он хотел заставить пережить читателя angoisse публики в суде? Этого тоже не достигнуто. Великолепный роман слегка dégringole к концу. С мальчиками же — совсем только для будущего и часто совершенно невразумительно»14. Такое замечание оставляет поле для догадок, очевидно, относится к перечитыванию романа, но исключает последние сомнения в том, действительно ли Кузмин был скрупулезным читателем бессмертного романа.

Второй образ повести «Крылья», выступающий носителем полемики Кузмина с предшествующей ему традицией, — преподаватель греческого языка Даниил Иванович. «Маленький стареющий учитель», обладатель «лысины», «вздернутого носа», «редкой рыженькой бородки» (Кузмин, 1, 189, 270) выставлен «добрым гением» Вани Смурова, при посредничестве и подсказках которого судьба вершит свою волю в отношениях Вани и Штрупа. В уста «грека» Кузмин вкладывает наиболее значимые для уразумения подлинного смысла повести идеи: «Само тело, материя погибнет, и произведения искусства, Фидий, Моцарт, Шекспир, допустим, погибнут, но идея, тип красоты, заключенные в них, не могут погибнуть, и это может быть, единственно ценное в меняющейся и преходящей пестроте жизни» (Кузмин, 1, 286-287). От унылого /216/

и вульгарного морализирования свободны и частные суждения учителя: «<…> только циничное отношение к какой бы то ни было любви делает ее развратом» (Кузмин, 1, 210).

Образ Даниила Ивановича своим литературным существованием оспоривает стереотипы изображения среднего интеллигента, гимназического учителя в произведениях российской словесности, хронологически предваряющих раннюю кузминскую прозу. Он до неузнаваемости непохож на таких личностей, как «классик Колбасников» из «Братьев Карамазовых» («У Илюшиной постельки»), чьи мысли о «переведенных классиках» лишь результируются в приведенном выше мнении Коли Красоткина. и знаменитый чеховский Беликов (рассказ «Человек в футляре», 1898), чье благоговейное отношение к греческому языку не вносит тем не менее поправок в футляр его убогой индивидуальности, плоть от плоти и кость от кости российской провинциальной действительности. Последнее обстоятельство сказывается и на его воззрениях на плотскую любовь: « — О, как звучен, как прекрасен греческий язык! — говорил он (Беликов. — А. Т.) со сладким выражением: и, как бы в доказательство своих слов, прищуривал глаза и, подняв палец, произносил: — Антропос!

И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для нею ясно, определенно: запрещено — и баста. В разрешении же и позволении скрывался для нею всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное»15.

В сознании индивидуума рубежа XIX-XX вв., знакомого с современной литературной жизнью, стереотип согбенного действительностью учителя гимназии безусловно присутствует. Знание привычности, обыденности «футляра» отражено современником «Крыльев» — романом Ф. К. Сологуба «Мелкий бес» (публиковался и не был закончен печатанием в журнале «Вопросы жизни» за 1905 год, № 6-11), где умышленно наделенный автором некоторыми чертами Беликова захолустный учитель Передонов попадает в ситуацию, вынуждающую его принять участие в разговоре о рассказе Чехова, ему — и это парадоксально неизвестном (эпизод «сватовства» Володина /217/

к девице Надежде Васильевне Адаменко)16. Примечательно, что при обсуждении «Человека в футляре» сологубовскими героями указывается место его первой публикации — журнал «Русская мысль»17.

В завершение остается подтвердить, имеется ли хотя бы самое общее представление о «чеховском типе героя» в сознании автора «Крыльев». Вопрос этот не лишен положительного ответа, хотя и герои Чехова, и эстетика его в равной степени чужды Кузмину. Так, в статье «Чехов и Чайковский» (1918; показательно отсутствие характеристик чеховского творчества в этой работе, тогда как имя вынесено в заголовок) Кузмин, рисуя облик композитора в 1880-е годы, замечает: «Можно подумать, что это человек из рассказов Чехова, где безвременье каким-то чудом приобретаетсилу настоящей поэтичности»18. По мысли Кузмина, художественное значение Чехова исчерпывается, а вся деятельность органично вписывается в контекст 80-90-х годов XIX в.: «В это же время жили и Римский-Корсаков, и Бородин, и Лев Толстой, и Лесков, но показательны только Чехов и Чайковский»19. Из статьи «Капуста на яблонях» (1921) явствует, что для Кузмина Чехов находится в одном ряду с «Григоровичем, Гончаровым, Данилевским, Писемским, Успенским (не уточнено, каким именно. — А. Т.), Гюго, Сарду, Аверкиевым, Шпажинским и пр.»20 и относится к области «литературы» (сочинений преходящих, отвечающих на запросы неискушенной публики и установления эпохи), а не «искусства». Все точки над «i» расставляет нелицеприятная по отношению к Чехову дневниковая замета:

«Под созвездиями коней XVIII века Вольтер
XIX-1810 Руссо
1810-1820 Гофман
1820-1830 Пушкин
1830-1850 Бальзак
1850-1870 Диккенс
1870-1880 Достоевский.

Чехов — очень местно, хотя и нагадил. Для начала XX в. — Франс? хотелось бы»21.

На восприятие Кузминым сложившейся в русской прозе традиции изображения гимназического учителя — как «футляра», отвергаемого всей душой, намекает и введенный им в текст «Крыльев» разговор «грека» (Даниила Ивановича) и «словесника» в учительской. «Словесник» пересказывает Даниилу Ивановичу те суждения своих учеников /218/

о Демоне и Рудине. которые отмечены особенной нелепостью. Если кое-кто в классе готов забарабанить о тургеневском герое: «Так точно, <…> за правду пострадал» (Кузмин, 1, 201), — напрашивается опасение, что такой ученик обречен на «футляр», как Колбасников, Беликов, Передонов и Коля Красоткин. Меж тем душа Вани Смурова, по убеждению Кузмина, бабочкой вылетела навстречу солнцу.

Примечания

* В нашей статье «Полемический контекст некоторых ″Заметок о русской беллетристке″ М. А. Кузмина» в прим. 10 эта статья фигурирует под названием «Связался со школьниками классик Колбасников…» (см.: Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15-17 мая 1990 г. Л., 1990. С. 56, с указанием «в печ.»).

1 Весы. 1906. № 11. С. 1-81. Весь помер журнала был занят повестью Кузмина. В 1907 г. последовали два отдельных издания этой вещи (издательство «Скорпион»).

2 Андрей Белый. М. Кузмин. Крылья. Повесть… // Перевал. 1907. № 6. Апр. С. 50 51; Антон Крайний <Гиппиус 3. Н.>. Братская могила // Весы. 1907. № 7. с. 57-63 (особенно С. 61-63); Философов Д. Весенний ветер // Рус. мысль. 1907. Кн. 12. С. 104-128 (особенно с. 119-121, 124-125).

3 Аполлон. 1917. № 4-5. С. 25-44.

4 Там же. С. 34.

5 Московская газета. 1911. № 123. 4 окт. С. 3.

6 Блоковский сборник. II: Труды Второй научной конференции, посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока. Тарту, 1972. С. 352-353.

7 Granoien Neil. Wings and ″The World of Art″ // Russian Literature Triquarterly. 1975. N 11. P. 393-405.

8 Кузмин М. А. Собрание стихов. III. Несобранное и неопубликованное. Приложения. Примечания. Статьи о Кузмине / Herausgegeben, eingeleitet und kommentiert von John E. Malmstad und Vladimir Markov. München, 1977. P. 7-319,

9 Ibid. P. 41-44.

10 Блоковский сборник. II. С. 351.

11 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Художественные произведения. T. 1-17. Л., 1976. Т. 14. С. 498. В дальнейшем ссылки на это издание даются в скобках, в тексте.

12 Кузмин М.А. Проза. I / Ред.. примеч. и вступ. ст. Владимира Маркова. Berkeley, 1984. С. 194-195. В дальнейшем ссылки на прозаические сочинения Кузмина даются по этому изданию в скобках в тексте.

13 Шмаков Г. Михаил Кузмин и Рихард Вагнер // Русская мысль. 1988. № 3750. 11 нояб. Лит. приложение. № 7. С. XIII.

14 Кузмин М. Чешуя в неводе (Только для себя) // Стрслец. Сборник третий и последний / Под ред. Александра Беленсона. СПб., 1922. С. 104.

15 Чехов А.П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. Соч.: В 18 т. М., 1977. T. X. 1898-1903. С. 43.

16 См.. например: Сологуб Ф. Мелкий бес. Кемерово. 1958. С. 52-53

17 «Человек в футляре» был напечатан в № 7 за 1898 год (С. 120-131). Библиографические подробности героями Сологуба не уточнялись.

18 Кузмин М. Условности: Статьи об искусстве. Пг.. 1923. С. 144. Впервые опубл.: Жизнь искусства. 1918. № 1. 29 окт. С. 4.

19 Там же. С. 147.

20 Жизнь искусства. 1921. № 788-791. 26-31 июля. С. 2.

21 Кузмин М. Чешуя в неводе. С. 101. Перечень античеховских выпадов Кузмина на этом не кончается. Ср. рассказ «Высокое искусство» (1910) и повесть «Шелковый дождь» (Эпоха. Кн. I. М., <1918>. С. 97-135), особенно диалог Анны Павловны Шаликовой и Николая Михайловича Лугина о «пошлости» романса (Там же. С. 103-104).


Текст по изданию: Серебряный век в России, М., 1993




 



Читайте также: