Вы здесь: Начало // Литература и история // Кем была Марина Цветаева?

Кем была Марина Цветаева?

Николай Еленев

/159/

Мы живем совсем недалеко. Перейти только железнодорожный мост, в пяти минутах отсюда…»

Уже до этого мои друзья, обосновавшиеся в Париже, предупредили меня, что с Цветаевой происходит что-то неладное: политически ей перестали доверять. Но отказаться от приглашения было невозможно. По дороге Эфрон начал убеждать меня переселиться в Париж. Ведь это — город непредвиденных возможностей.

Во вторую половину прошлого века во всей Европе появился особый вид так называемых доходных домов. Они всюду одинаковы. Узкие комнаты в них напоминают стойла в конюшнях. Несоразмерные окна пропускают недостаточно света. Чересчур высокие потолки исключают уют. В этих жилищах холодно зимой, холодно и сиротливо летом.

Комната, в которой жила Марина, была не лучше. Две кровати у стены, изголовье к изголовью. На бесцветных стенах ни одной картины, ни одной фотографии. Неряшливый деревянный стол, неубранная посуда. Табачный дым. И в нем тусклая электрическая лампочка.

Я ожидал увидеть детей: Алю, гордость Марины, и ее сына, о котором знал только по наслышке. Свою дочь Цветаева считала гениальной, назойливо и бесцельно рекламировала. Но Али не было. Не было и сына. А мне хотелось увидеть черты его лица…

Ожидания Эфрона были ошибочны. Марина не только не обрадовалась моему приходу, во встретила безразлично, пожалуй, даже сухо. Глядела упорно в сторону и беспрестанно курила. Кожа на ее лице (Марина не употребляла, румян) стала желтовато-мутной. Осень приближалась не только на дворе… Поза Марины была оцепенелая, словно у нее ныл позвоночник. Губы строго сомкнуты. А на челе: «Чего вам, собственно, надо? Разве не видите: «сюда не заходит будущее, здесь все тишина и отставка …» — «Нет, Марина, — отвечает моя мысль. — Эта выдержка из Гоголя некстати. Здесь всё — немое отчаяние. Здесь — ожидание гибели…» «Вы знаете, Марина (Цветаева и Эфрон обращались друг к другу На «вы»), Николай Артемиевич провел лето на берегу Ламанша …» — Пустое эхо: — «На берегу Ламанша?» … И стародавнее средство, чтобы не приоткрывать ни душу, ни мысли: «Говорят, что там все время идет дождь». Но о погоде мы все-таки не говорили. Мы не встречались несколько лет. Лучистый нимб Марины больше не ощущался, он погас. От него исходило что-то чужое, недружелюбное.

— «Печатаете ли вы что-нибудь? Что вы пишете?» Недовольно пожимая плечами, низким голосом: — «Кое-что … Разве стихи нужны кому-нибудь в эмиграции?..»

Эфрон чувствовал смущение. Пытался вывести Марину из ее мрачного состояния. Ничто не помогало. Оставалось только откланяться. Исповеди от Марины не слышал, вероятно, даже священник. Тем меньше мог ожидать ее я. Ни прошлое Марины, ни Франция с ее умением светского обхождения не научили ее притворству. Уходя, досады я не чувствовал, знал только, что мы никогда больше не встретимся. Молчание Марины было молчанием человека, у которого не было больше выхода. Со сжатыми зубами, со жгучей ненавистью к своему настоящему, через несколько лет она всё же пыталась найти выход. Это была последняя ставка. Добровольная? Вероятно она знала, что отказаться от нее невозможно. Она вернулась на родину. Будет ли когда-нибудь установлено, что с нею там произошло? Едва ли… Общеизвестно одно: в 1941 году Марина Цветаева повесилась. Был ли это действительно суд над самой собою? А может быть, это была месть разоблаченного ею, кочующего в веках Крысолова?..


Текст по изданию: Грани, № 39, Франкфурт-на-Майне, 1958




 



Читайте также: