Вы здесь: Начало // Литературоведение // К теме: ″Вячеслав Иванов и Гете″

К теме: ″Вячеслав Иванов и Гете″

Майкл Вахтель

Об отношении Вячеслава Иванова к Гете писалось неоднократно1. Известно, что Иванов высоко ценил творчество Гете, что он часто упоминал его имя в связи с программой символистского течения, называл ″дальним отцом нашего символизма″2. ″В сфере поэзии, — писал Иванов, — принцип символизма, некогда утверждаемый Гете, после долгих уклонов и блужданий, снова понимается нами в значении, которое придавал ему Гете, и его поэтика оказывается, в общем, нашею поэтикою последних лет″ (С.С. IV, 112). Все это звучит однозначно, но все-таки возникают вопросы: где в поэзии самого Иванова можно найти отголоски Гете? В каких стихах чувствуется его влияние? Каково это влияние?

Michael Wachtel

Майкл Вахтель. Фото с сайта cs.princeton.edu

Проблемы поэтической преемственности всегда сложны. Тема ″Гете и Иванов″ обширна. Поэтому постараемся показать хотя бы на одном примере, как Иванов подошел к поэзии немецкого классика. Настоящая работа не претендует на исчерпывающий анализ даже тех немногих стихотворений, о которых будет идти речь. Но думается, что их рассмотрение позволит нам уяснить некоторые черты поэтики Иванова.

Наш главный пример — знаменитая баллада Гете ″Коринфская невеста″ (1797). Герой баллады — молодой человек из Афин, который приезжает в Коринф в семью невесты. Ночью он замечает в комнате красивую девушку. Угадывая в ней свою будущую жену, он влюбляется страстно и бесповоротно. Эта девушка действительно была ему предназначена, но рано умерла и является ему в облике вампира. Она пьет его кровь, и когда наступает утро, покидает его, обреченного на смерть.

До сих пор спорят о смысле этой загадочной баллады3. Она начинается с повествования рассказчика, но по мере развития сюжета рассказчик исчезает. Повествование лишается авторского комментария, переходит в диалог и монолог вампира. Гете не судит и не объясняет сверхъестественные события своего произведения.

В статье ″Гете на рубеже двух столетий″ Иванов немногословно, но очень хвалебно отзывается об этом стихотворении: «Баллада ″Коринфская невеста″ соединяет в себе античное и романтическое, для того чтобы под этой маской греческого романтизма сказать нам одно из глубочайших прозрений Гете в тайну природы о любви. ″Земля не остужает любви″, — вот, что узнал, наконец, Гете. Любовь сильнее смерти. Природа хочет соединения индивидуумов, предназначенных ею к соединению, и случайная смерть одного бессильна отвратить это предопределение» (С.С. IV, 146). Иванов ″опускает″ сюжет баллады. Вместо этого он обращает внимание на скрытое символическое значение; слова ″Земля не остужает любви″ заключают в себе философское зерно стихотворения.

/186/

Такая интерпретация произвольна (об этом говорит, например, Жирмунский)4. Но, чтобы понять отношение Иванова к ″Коринфской невесте″, надо учитывать не только его статьи, но и стихи. Три разных стихотворения, привлекаемых нами для анализа, дают представление о многогранности его подхода.

В ″Кормчих звездах″ есть два стихотворения, которые связаны с гетевской балладой. Первое — ″Лунные розы″; оно начинается с эпиграфа ″Ach! Die Erde kühlt die Liebe nicht″ (т.е. ″Земля не остужает любви″) — той строки из ″Коринфской невесты″, которую цитирует Иванов в статье о Гете. Хотя автор не называет ″Лунные розы″ балладой, здесь присутствуют характерные для этого жанра черты, например: рефрен, повествование и прямая речь главных персонажей.

″Лунные розы″ — сложное стихотворение, полное намеков и недоговоренностей. Но при всей загадочности нетрудно уловить его связь с ″Коринфской невестой″. Их общая тема — возможность любви после смерти. У Гете это любовь живого к мертвой. У Иванова — страстная встреча ″бесплотных теней″ умерших героев в призрачном, сновидном мире; присутствует и мотив ″вампиризма″:

Она ветвь бледной розы срывает:
— ″Друг, тебе дар любви, дар тоски!″
Страстный ад он лобзаньем впивает —
Жизнь из уст пьют, зардев, лепестки.

И из роз, алой жизнью налитых,
Жадно пьет она жаркую кровь…

Гете предоставляет последнее слово вампиру, Иванов сам дает понять смысл коллизии. В заключительной строфе он пишет: ″Рок Любви преклонен всепобедной…″. Иными словами, любовь сильнее смерти. В ″Лунных розах″ и в статье Иванова о Гете толкование баллады сходное — в обоих подчеркивается стихийная, сверхъестественная власть любви.

″Коринфская невеста″ знаменита и своей экспериментальной формой. Она написана традиционным хореем, но беспрецедентной в немецкой поэзии строфой. Особенностями этой семистрочной строфы являются пятая и шестая строки, которые короче остальных на две стопы. Так как эти укороченные строки еще и рифмуются, они тем более заметны для слушателя. Приведем пример из русского перевода А. К.Толстого размером подлинника. Это — строфа из монолога вампира:

Но меня из темноты могильной
Некий рок к живущим шлет назад.

/187/

Ваших клиров пение бессильно,
И попы напрасно мне кадят.

Молодую страсть
Никакая власть:
Ни земля, ни гроб не охладят.

В конце строфы пятистопный хорей перебивает трехстопный. Эффект такого перебоя неожиданный и в немецкой традиции — уникальный5.

В ″Лунных розах″ Иванов не старается подражать форме гетевской баллады. Его трехстопный анапест по всей видимости подсказан традицией русской баллады6. Однако Иванов отозвался и на форму ″Коринфской невесты″, но только не в ″Лунных розах″. Он выбирает эту крайне заметную строфическую форму для двух программных стихотворений.

Одно из них — ″Красота″ (1902 ?), которым открывается первая часть сборника ″Кормчие звезды″ — из ключевых произведений Иванова. На формальное сходство ″Красоты″ с ″Коринфской невестой″ не раз указывали исследователи7. Но спрашивается, есть ли еще и семантическая связь? На первый взгляд ″Красота″, это выражение философско-эстетического кредо Иванова и резко отличается от гетевской баллады. Но параллели между двумя столь различными стихотворениями все-таки есть. В обоих изображена некая встреча, при которой загадочная женщина определяет дальнейшую судьбу героя. И в том, и в другом случае предопределение играет центральную роль. Как говорит путник женщине, олицетворяющей Красоту: ″Твой я! Вечно мне твой лик блистал″. Встреча желанная и в то же время неизбежная.

Следует подчеркнуть, что ″Коринфская невеста″ — лишь один из импульсов к появлению ″Красоты″. Иванов ссылается на другие тексты. ″Красота″ посвящена Владимиру Соловьеву, и в ней чувствуется тема и общая атмосфера ″Трех свиданий″. У Иванова, как и у Соловьева, речь идет о встрече духовной. Здесь нет места всесторонне проследить это интертекстуальное отношение, но важно констатировать, что оно безусловно существует. В эпиграфе к ″Красоте″ (″и обвевала ее, и окрест дышала красота″) возникает еще один текст — гомеровский гимн к Деметре. В нем Деметра перед глазами смертной женщины сбрасывает маску старухи и превращается в богиню. Еще одна неожиданная и переломная встреча.

Итак, в стихотворении ″Красота″ читатель сталкивается с тремя семантическими полями из трех разных традиций. При всей их несовместимости нетрудно определить тематический инвариант, который их связывает.

/188/

Это — появление прекрасной бессмертной женщины, которая навсегда изменяет жизнь человека.

По всей видимости, такое расслоение подтекстов соответствует мировоззрению Иванова. При помощи ссылок на разные традиции и эпохи Иванов дает своему стихотворению мифическую основу. Красота загадочна, и неслучайно она говорит о себе: ′Тайна мне самой и тайна миру…″ Она не тождественна ни одной из героинь в текстах, но читатель должен ее воспринимать на их фоне. Она является новым этапом в длинной традиции. Заметим, что в своих стихах и статьях Иванов довольно резко полемизирует, гораздо чаще примиряет противоположности. Он — синтетический мыслитель, и его поэтика синтетична.

В ″Красоте″ Иванов пользуется легко узнаваемой метрической формой, чтобы вызвать гетевскую балладу в памяти читателя. Но героиня Гете — отрицательная сила, которая уничтожает мужчину. А у Иванова она несет высокое утверждающее начало, она — ″Кроткий луч таинственного Да″. Но чтобы понять семантическую связь между ″Красотой″ и ″Коринфской невестой″, следует сосредоточиться не на множестве различий, а на немногих точках соприкосновения. Самая главная из них — тема встречи смертного с загадочной женщиной, представительницей иного (потустороннего) мира.

Строфой, навеянной ″Коринфской невестой″, написано и другое ключевое произведение Иванова. Оно находится во второй части мелопеи ″Человек″, которая построена зеркальным образом. Первое и последнее стихотворения написаны одним размером, второе и предпоследнее другим размером, и т.д. В самом центре находится одно стихотворение с уникальной строфической формой. В отличие от других, которые обозначены греческими буквами, оно помечено греческим словом ακμη′ (″акмэ″ — т.е. ″высшая степень″). Это стихотворение представляет вершину второй части (так обозначено и центральное стихотворение четвертой части мелопеи)8.

Темой первого ″ακμη′″ является надпись ″ΕΙ″, которая находится на дельфийском храме. Об этой надписи Иванов пишет многократно. Он понимает ее как сокращение фразы ″Ты Еси″, а это, как известно, один из девизов этико-философской системы Иванова. Почему же он воплощает ″акмэ″ своей мысли в строфической форме, которая заимствована из ″Коринфской невесты″? На первый взгляд, не обнаруживается никакой семантической связи между балладой Гете и ″Человеком″. Однако, тот, кто вхож в мир Иванова, узнает мотивы и символы, которые связывают ″акмэ″ второй части и с ″Коринфской невестой″ и с ″Красотой″:

Что тебе, в издревле пресловутых
Прорицаньем Дельфах, богомол,

/189/

Возвестила медь ворот замкнутых
Что познал ты, гость, когда прочел
На вратах: ЕСИ?
У себя спроси,
Человек, что значит сей глагол.

Здесь тоже своего рода провиденциальная встреча. Герой — безымянный богомол, который постепенно превращается в символ всего человечества. Он сталкивается не с загадочной женщиной, а с загадочной надписью. Следует вспомнить, что в ″Красоте″ путник задал ей вопрос о происхождении: ″Дочь ли ты земли / иль небес…?″ Сама фраза ″ты еси″ вызывает подобное сомнение: ″Ты еси — поет / С голубых высот — Из глубин ли храмовых?″

В таком философском произведении нельзя говорить о действии в обычном смысле слова. Тем не менее, можно проследить некое развитие. Как в ″Коринфской невесте″ и в ″Красоте″, первоначальное повествование ″акмэ″ переходит в диалог. Но в отличие от более ранних стихотворений, собеседники теперь — Человек (т.е. человечество) и Бог. Примечательно, что этот бог не тождествен Аполлону, которому был посвящен реально существовавший храм в Дельфах. В движении стихотворения античные образы постепенно заменяются христианской символикой. В последней строфе этот переход полностью совершен:

Кресное Любови откровенье!
Отворенье царственных Дверей!..
″Ты еси″ — вздохну, и в то ж мгновенье
Засияет сердцу Эмпирей…
Миг — и в небеси
Слышу: ″ты еси″ —
И висит на древе Царь царей!

Стоит сравнить образ замкнутых дверей дельфийского храма из первой строфы (″медь ворот замкнутых″) с ″Отвореньем царственных Дверей″ в последней строфе. Эти двери напоминают царские врата иконостаса православной церкви, которые открываются в ключевые моменты богослужения.

Примеры можно легко умножить, но уже ясно, что Иванов в ″ακμη′″ уходит очень далеко от тематики ″Коринфской невесты″ и даже ″Красоты″. Тем не менее, в трех стихотворениях находится немало общего: мотив встречи, структура диалога, темы любви, смерти, преображения. В ″Человеке″, как и в ″Красоте″, Иванов игнорирует демонические мотивы ″Коринфской невесты″, ее тему физической страсти. Плотское становится духовным, на первый план выступает религиозное настроение.

/190/

Понятие ″любовь″ подвергается радикальному переосмыслению. В гетевской балладе любовь — стихийное влечение. В мелопее ″Человек″ — любовь мистическая, христианская. Но в обоих текстах она тесно связана со смертью. Вспомним слова Иванова о ″Коринфской невесте″ — ″Любовь сильнее смерти″. Такая интерпретация подходит и к ″ακμη′″ с той существенной оговоркой, что любовь здесь неотделима от жертвенной гибели Христа. В строке ″Крестное Любови откровенье″ распятие толкуется как выражение подвига любви к человечеству.

Подводя итоги, можно сказать, что русский поэт-мыслитель и вбирает, и преобразует гетевские мотивы. Усваивая образы, тематику и даже метрическую форму Гете, он всегда остается глубоко оригинальным.

Примечания

1 См.. напр.: Жирмунский В.М. Гете в русской литературе. Л., 1937. С. 581-596. Gronicka André von. The Russian Image of Goethe. T. 2. Philadelphia. 1985. P. 190-203.

2 Иванов Вячеслав. Мысли о символизме // Иванов Вячеслав. Собр. сочинений. Т. 2. Брюссель. 1974. С. 621. (В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте с указ. тома и страницы).

3 Ее тема будет привлекать внимание литераторов и после Гете. Например, в драматической поэме молодого Ан. Франса ″Коринфская свадьба″ (изд. 1876), поставленной в парижском театре ″Одеон″ в 1902 г. В эссе В.Розанова ″Тут есть некая тайна″ (Весы. 1904. №2) баллада Гете послужила поводом для размышлений о мистической природе любви.

4 Жирмунский В.М. Указ. соч. С. 591.

5 См. Kayser W. Geschichte des deutschen Verses. Mindien, 1981. S. 95.

6 См. Гаспаров М.Л. Очерк истории русского стиха. M., 1984. С. 121.

7 Первым из них был, по-видимому, Р.Е.Помирчий в примечаниях к изданию: Иванов Вячеслав. Стихотворения и поэмы. Л., 1976. С. 457.

8 По первоначальному авторскому замыслу (1915 года) мелопея должна была состоять из трех частей; тем самым, ″ακμη′″ второй части находилось бы в центре произведения. О его творческой истории см: С.С. Ш, 737.

/191/


Текст по изданию: Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М.: Наследие, 1996.




 



Читайте также: