Вы здесь: Начало // Литературоведение, Собеседники // К демонологии русского символизма (2)

К демонологии русского символизма (2)

Томас Венцлова

наружностью, владелец маленького имения, человек оборотливый и денежный» (77-78), за которого выдают живущую у Вершиной польку Марту (336). Однако мурин («мюрин», «эфиоп») есть постоянное обозначение беса в древней русской литературе.68 Эта функция Мурина особенно подчеркнута в сцене передоновской свадьбы: он вваливается в церковь растрепанный, с пьяной компанией, хохочет и кощунствует (319-320). Вполне аналогичные описания известны в православной традиции. По житию Пафнутия Боровского, один старец заметил в церкви «некоего мурина, имуща на главе шлем остр зело, сам же клокат от различных цветов клочие имый»69; преподобный Макарий Александрийский «увидал в церкви [...] черных эфіопов, [...] быстро бегавших туда и как бы летающих. [...] эфіопы эти подсаживались к каждому брату и смеялись»70. Стоит заметить, что свадьба (как и новоселье, другое важное событие романа) считалась особенно опасной и жуткой порой, когда влияние нечистой силы проявлялось сильнее, чем когда-либо.71

В этой связи неожиданные коннотации приобретает невеста Мурина – Марта. Она находится в плену и рабстве у Вершиной, которая подвергает ее постыдным наказаниям (437-441). С ней настойчиво связывается тема сна и куклы (290-291); ср. известное место у Блока:

[...] в лиловом сумраке необъятного мира качается огромный белый катафалк, а на нем лежит мертвая кукла с лицом, смутно напоминающим то, которое сквозило среди небесных роз.72

Жених Марты Мурин (как и другой предполагаемый жених Передонов) – существо инфернального плана. Наконец, Передонов в шутку называет ее Софьей («Почему же? – спросила Марта. – А потому, что вы – Соня, а не Марта», 292). Все это заставляет предполагать, что в сценах с Мартой Сологуб отсылает нас к основному мифу символизма – гностическому и соловьевскому мифу о Софии, мировой душе, «спящей красавице», плененной косным /65/




 



Читайте также: