Вы здесь: Начало // Литературоведение // Еще раз о Брюсове и Пастернаке

Еще раз о Брюсове и Пастернаке

Николай Богомолов

Комментаторы «Бабочки-бури» упорно стараются привязать события, происходящие в стихотворении, к каким-либо достаточно твердым хронологическим заметам, долженствовавшим отложиться в сознании молодого Пастернака. Так, в комментарии Е.В. Пастернак и К.М. Поливанова говорится: «Видимо, в картине летней грозы в городе отразилось впечатление знаменитого московского урагана 16 июня 1904 г.» 22 . B.C. Баевский вспоминает в связи с этим стихотворением и ремонт московского почтамта, описанный в воспоминаниях А.Л. Пастернака 23 . Прямо соединяет два эти события в своем кратком анализе «Бабочки-бури» Е.Б. Пастернак: «Из окна этого <берлинского> пансиона через крыши многоэтажных домов, украшенных иллюминированными столбцами ежедневно падающего денежного курса, Пастернак увидал Мясницкую начала века, ремонт и перестройку Почтамта летом 1910 года и картину грозы в городе, обернувшейся страшным ураганом 16 июня 1904 г.» 24 . Продолжая эту игру в хронологические догадки, мы хотели бы предложить ввести в круг размышлений еще два события, так или иначе связанные с этими датами и с этим местом. С.Н. Дурылин вспоминал: «В 1910 году Борис жил летом один в квартире отца в здании Училища Живописи. Он давал уроки и вообще был предоставлен сам себе. Был конец мая. Зной. Помню, мы сидели с ним на подоконнике на 4-м этаже и смотрели сквозь раскрытое окно на Мясницкую. Она шумела по-летнему, гремящим зноем мостовых, под синим, пламенным небом»25. И еще одно воспоминание связано с пребыванием Пастернака в комнате с окном на Мясницкую и Почтамт: «Осень. Год 1922-й. Комната Асеевых – на 9-м этаже дома ВХУТЕМАСа на Мясницкой улице, напротив Почтамта. За тусклым серым окном мокрые крыши Москвы. Упрямый, бесконечный, несмолкаемый шум дождя…» и т.д. 26 Итак, перед нами три эпизода с участием Б.Л. Пастернака: в июне 1904 г. он наблюдает ураган; в конце мая 1910 г. сидит с С.Н. Дурылиным на открытом если не том же, то соседнем окне; весной или летом 1922 г., незадолго до отъезда в Берлин, видит Мясницкую с еще более высокой точки – с девятого этажа.

Центральным тут является, конечно, лето 1910 года, потому что оно запомнилось мемуаристу не само по себе, а в связи с первыми опытами Пастернака в литературе: «Борис стал рассказывать мне сюжет своего произведения и читать оттуда куски и фразы, набросанные на путаных листках. Они казались какими-то осколками ненаписанных симфоний Андрея Белого, но с большей тревогой, но с большей мужественностью. <…> Герой звался Реликвимини»27. Дело здесь, конечно, вовсе не в содержании этих фрагментов28, а в самой ситуации пробуждения творческого начала, /130/ тесно связанного с окном на Мясницкую, ремонтирующийся почтамт и всем прочим. Если пуститься в совсем уж необязательные аналогии, можно было бы сказать, что как в дебютной прозе были «осколки ненаписанных симфоний Андрея Белого», так в стихотворении-воспоминании их место заняли отдельные слова-символы из вполне написанных и даже прославленных стихов Брюсова. Конечно, данное предположение никак не доказуемо, но сама возможность прочесть стихотворение Пастернака как описание превращения ребенка через какие-то промежуточные стадии в творящего человека, подобно тому, как бабочка, прежде чем стать собою, должна пройти стадии червяка (то есть гусеницы) и кокона, – вполне реальна.

И в таком случае на вопрос, задававшийся Вяч. Вс. Иванову его друзьями: «а о чем все-таки стихотворение «Бабочка-буря»?»29, – можно ответить: и о том, чему посвящена его замечательная работа, но «подсвечивается» все стихотворение изнутри еще и темой творчества, рождающегося не вдруг, не внезапно, а через долгое и мучительное становление, вдруг и внезапно завершающееся выпархиванием доселе спрятанного под совсем иной, непривлекательной личиной.




 



Читайте также: