Вы здесь: Начало // Литературоведение // Два «молчания» Осипа Мандельштама

Два «молчания» Осипа Мандельштама

Кирилл Тарановский

Между второй и третьей строфой сам собой напрашивается присоединительный союз и. Таким образом, синтаксическая структура всего периода приобретает следующий вид: «[Ничего] не говори никому, все… забудь… [а не то] охватит тебя… дрожь [и ты] вспомнишь… осу… пенал… или чернику».

Все глаголы этого стихотворения только во втором лице, причем в главных предложениях, составляющих «стержень» синтаксического периода, встречаются только повелительное наклонение (в первой строфе) и простое будущее (во второй и третьей). Прошедшее время находится только в придаточных (с относительным местоимением что). Стихотворение обращено к определенному адресату. Вторая и третья строфы повествуют о потенциальном (обусловленном) будущем. Судя по автобиографическим намекам первой и третьей строф (о которых речь впереди), адресат стихотворения — сам поэт. В этом отношении второе мандельштамовское «молчание» ближе к Тютчеву, чем «Silentium» 1910 года: мандельштамовское «не говори» явно перекликается с тютчевским «молчи».

Тема первой строфы — призыв к молчанию и забвению. Первая строка эллиптична, но подразумеваемый член предложения легко восстанавливается: [ничего] не говори никому, т. е. не говори ни с кем. Эту строку следует сопоставить с отрывком из уничтоженного стихотворения 1931 года, в котором пропущено не дополнение, а сказуемое:

Замолчи! Ни о чем, никогда, никому —
Там в пожарище время поет…

Смысл обеих строк один и тот же.

Триада птица, старуха, тюрьма автобиографична. Это воспоминание о заключении в врангелевскую тюрьму в Феодосии (в конце 1919 или в начале 1920 года) по обвинению, угрожавшему поэту расстрелом, от которого его спас Максимилиан Волошин. Этому времени посвящена автобиографическая проза Мандельштама «Феодосия» (1 изд. 1925 года). Во втором очерке, озаглавленном «Старухина птица», ясно звучит тема жизненного неблагополучия. Приведем из него подтекст к двум образам упомянутой триады: «В одной из мазанок у старушки я снял комнату в цену куриного яйца. Как и все карантинные хозяйки, старушка жила в предсмертной праздничной чистоте. Домишко свой она не просто прибрала, а обрядила… Пахло хлебом, керосиновым перегаром матовой детской лампы и чистым старческим дыханием… Я был рад, что в комнатах надышано, что кто-то возится за стенкой, приготовляя /119/




 



Читайте также: