Вы здесь: Начало // Литература и история, Литературоведение // Данте и Вячеслав Иванов

Данте и Вячеслав Иванов

Арам Асоян

И за вечною чертой
Новый мир увидеть хочет
С искупленной красотой.

В сознании поэта имена Данте и Достоевского нередко оказывались в важной смысловой связи. В отличие от предшественников, сближавших русского писателя с автором «Комедии» по общему характеру изображения «страшного мира» или жанровым особенностям отдельных произведений64, Вяч. Иванов видел в Достоевском соприродный Данте тип художника, пустынника духа, творца «катакомбного» искусства65, где, говорил он, редко бывает солнце и только вечные звезды глянут порой через отверстия сводов, как те звезды, что светят Данте в одной из областей Чистилища66.

Творчество Достоевского Иванов рассматривал как явление мистического реализма, то есть истинного символизма. Он убеждал, что внутренний опыт мировой мистической реальности основывается на ощущении женственного, как вселенской живой сущности, как Души мира. Реалист символический, говорил Иванов, видит ее в любви и смерти, в природе и живой соборности; она творит из человечества — сознательно или бессознательно для личности — единое тело. В ее многих ликах реалист узнает единый принцип, обращающий «феномены в действительные символы сущего, воссоединяющий разделенное в явления, упраздняющий индивидуацию и, вместе, опять ее зачинающий, вынашивающий и лелеющий, как бы в усилиях достичь все еще не удающейся, все несовершенной гармонии между началом множественности и началом единства»67.

По Иванову, ощущение связи с Душой мира — единственная религиозная форма самоопределения личности, при которой художник действительно способен стать творцом большого «гомеровского или дантовского искусства». Для этого самоопределения от него требуется «окончательная жертва личности, целостная самоотдача началу объективному и вселенскому или в чистой его идее (Данте), или в одной из служебных и подчиненных форм божественного всеединства, какова, например, истинная всенародность»68.

Рассуждая о большом искусстве, поэт полагал, что в средние века оно как раз и существовало благодаря тому, что личность ощущала себя не иначе как в иерархии соборного соподчинения, отражавшего или обязанного отражать иерархическую гармонию мира божественного. Но, соблазнившись индивидуализмом, личность оторвалась от небесно-земного согласия, что и определило эпоху Возрождения, характер новой европейской культуры, в том числе и романа, вплоть до наших дней. В течение нескольких столетий роман развивался как «референдум» самоцельной личности и в то же время оставался катакомбой, подземной шахтой, где «кипит работа рудокопов интимнейшей сферы духа, откуда постоянно высылаются на землю новые находки, новые дары сокровенных от внешнего мира недр…»69.

/129/




 



Читайте также: