Вы здесь: Начало // Литература и история, Литературоведение // Данте и Вячеслав Иванов

Данте и Вячеслав Иванов

Арам Асоян

толкованию, субъективистской мистической интерпретации, Эдип, утверждал поэт, разрешивший, как ему казалось, загадку Сфинкса, то есть загадку всего творения, словом «Человек» и объявивший человека мерою всех вещей, заклял природу наложением на нее своей печати и вознесением над нею своего величия, иначе, заклял ее своим самообожествлением. В результате Сфинкс вошел в самого Эдипа, в его подсознание, как «связанный и тоскующий хаос». Взгляд Сфинкса, его неразрешенный вопрос Эдип узнает в глазах Иокасты. Не затем ли, спрашивал Иванов, и ослепил он себя, чтобы не видеть этого взгляда?

По Иванову, Иокаста — все индивидуальное и космически женственное, в ней вся тварь стенает и томится, ожидая откровения человека, которое ее освободит; это Душа мира. Но человек, Эдип, не освобождает ее, он своей матери «не познал». Таково, заключает автор, отношение оторвавшегося от своих онтологических корней человеческого духа к Душе мира: в зеркальном затворе уединенного сознания, построяющего мир по своему собственному закону, человек не постиг бытийственной сущности Души мира. «Ни один бог и ни один смертный не снял с меня покрывала»103, — вспоминал Иванов надпись на подножии кумира Саисской богини.

По его мнению, человек, не постигший Души мира или божественного всеединства, лишен духовного зрения. «Единственно верный путь, — полагал поэт, — есть путь Духа»104. Ориентирами на этом пути читателя и должны служить эпиграфы, в том числе дантовские. Они предполагали создание таких сигналов, которые бы побуждали воспринимать текст в свете поэтических символов, возникших на почве религиозно-исторического сознания средневековой культуры. Это был один из способов, с помощью которого стихам придавался эзотерический смысл, но он почти всегда применялся во взаимосвязи с другими, проецирующими текст на определенный культурно-идеологический фон. Так было уже в самом начале творческой деятельности Вячеслава Иванова.

Задолго до публикации первой книги стихов он написал поэму «Миры возможного», где изобразил сон, навеянный болезненным чувством ответственности за трагическую судьбу молодого ученого, неожиданно убившего человека, а потом покончившего с собой. Чувство вины родилось у Иванова из выношенного убеждения, что каждый, как говорил Достоевский, за все и за всех виноват. Это убеждение зиждилось на представлении, свойственном, впрочем, и Достоевскому, и Данте, что «все человечество — это один человек»105. «Кто в романе похож на безответную жертву?» — писал Иванов о «Преступлении и наказании», — Одна только Соня? Нет, и отец ее, и мачеха, и Лизавета. И не только они, а даже убитая старуха-процентщица и, наконец, сам убийца, который осужден или осудил себя на исполнение того, чего требует от него коллективная воля»106.

/135/




 



Читайте также: