Вы здесь: Начало // Литература и история, Литературоведение // Данте и Вячеслав Иванов

Данте и Вячеслав Иванов

Арам Асоян

То новая разумность, что с тоской
Дала ему любовь, в нем ввысь стремится…

Идея любви и смерти, смерти и духовного обновления, характерная для философии автора «Vita Nova»75 и символизирующая для него сопереживание смерти и воскресения Христа в формах собственной жизни, была глубоко интимна и дорога для Иванова. «Люби, зачинай, умирай», — писал он, — триединая заповедь Жизни, нарушение которой отмщается духовным омертвением. Ибо любовь — Смерть, и начало — Смерть; и Любовь — Смерть, и Смерть — начало. «Не уставай зачинать, не переставай умирать» — вот что требует от человека Любовь, которая и в микрокосме, как в Дантовом небе, «движет Солнце и другие звезды» 76. Аналогия между духовным перерождением Данте и внутренним переломом Достоевского утверждала Иванова в его мнении о миросозерцании и реализме, мистическом реализме русского писателя. Реализм Достоевского, говорил поэт, был его верою, которую он обрел, потеряв свою прежнюю душу77.

Мистический реализм предполагал «прозрение в сверхреальное действие, скрытое под зыбью внешних событий и единственно их осмысливающее»78. Исходя из такого понимания творчества Достоевского, Иванов, как будто вслед за Данте, предлагавшим воспринимать «Комедию» в четырех смыслах, был склонен считать, что человеческая жизнь представлена в романах писателя в трех планах: внешне-событийном, психологическом и метафизическом. В первом смысл происходящего извлекается из паутинного сплетения событий, во втором — из переживаний; в этих двух планах раскрывается вся лабиринтность жизни и вся зыбучесть характера; а в высшем — в завершительной простоте обнажается первопричина трагического существования человека. Это царство верховной трагедии, где время как бы стоит, где встречаются для поединка бог и дьявол, где полем битвы служит душа человека, и он сам вершит суд для целого мира — быть ли ему, то есть быть в Боге, или не быть, то есть быть в небытии. Весь трагизм обоих низших планов, заключал Иванов, нужен Достоевскому для сообщения и выявления этой глубинной трагедии конечного самоопределения человека79.

Между тем поэт отмечал, что каждая ступень в произведениях Достоевского, каждый предыдущий план есть уже малая трагедия в себе самой, и если катастрофично целое, то и каждый узел тоже катастрофичен. Мы должны, писал Иванов, исходить до конца весь Inferno, прежде чем достигнем отрады и света в трагическом очищении80. Говоря об этом, он был убежден в гуманистическом воздействии «жестокой» музы Достоевского, которая, по его словам, поднимая со дна души ужас и сострадание, приводит всегда к спасительному очищению. Какое-то неуловимое, растолковывал он, но осчастливливающее утверждение смысла и ценности, если не мира и бога, то человека и его порыва затепливается звездой в нашей

/131/




 



Читайте также: