Вы здесь: Начало // Литературоведение // Чеховский след в драматургии символистов

Чеховский след в драматургии символистов

Вадим Полонский

вечная разыгрывается мистерия. Никаких нет фабул и интриг, и все завязки давно завязаны, и все развязки давно предсказаны, — и только вечная совершается литургия»18; «Все лучи сценического действия в одном должны сходиться фокусе, чтобы вспыхнуло внезапно яркое пламя восторга <…> Другие действующие лица в драме должны быть только необходимыми ступенями к единому Лику»19; «<…> театр должен освободиться от актерской игры. Игра <…> представляет собою изображение столкновения и борьбы людей совершенно отдельных, из которых каждый себе довлеет. Но таких автономных личностей на земле нет, а потому и борьбы между ними нет, а есть только видимость борьбы, роковая диалектика в лицах»20.

Сологуб ухватывается за характерный чеховский прием и в своей теории его безмерно гиперболизирует. Именно так происходит со свойственной драме Чехова «избыточностью», наличием в ней несценичных элементов, ее синтетической природой, при которой произведение рассчитано не только на театральную постановку, но и на чтение. Эта черта становится структурообразующей в «театре одной воли» с его установкой на максимальную условность и разрушение актерской самостоятельности и самодостаточности в трактовке образа. Ремарки, описывающие мизансцены, по Сологубу, должны быть пространны и детальны, их зачитывает на сцене ведущий, олицетворяющий голос автора. Тем самым достигается эффект непосредственной театрализации эпического повествования, синтезированного с драмой.

В целом же теория Сологуба может быть воспринята как опыт перевода поэтологической матрицы чеховской драмы, ее «синтаксиса» с языка миметической (реалистической) художественности в противоположную семантическую систему мистериально-лудического действа. При этом, однако, структура исходного «чеховского» материала остается в общем не тронутой, но способной к принципиально новым смысловым порождениям в рамках эстетической сверхзадачи, по сути перверсирующей художественные установки автора «Трех сестер» и «Вишневого сада».

Практическое воплощение идеи «театра одной воли» находили в основном в мистериях и мифологических драмах Сологуба. Непосредственное чеховское влияние здесь сказывается прежде всего в более или менее ясных аллюзиях на поэтику, тон и образность «декадентской» пьесы Треплева из «Чайки». Характерный пример — в трагедии 1908 г. «Дар мудрых пчел», где Афродита произносит: «Безрадостно и пустынно томился древний Хаос, и не было ничего в мире явлений, и вечные тосковали матери в /98/




 



Читайте также: