Вы здесь: Начало // Литературоведение // Чеховский след в драматургии символистов

Чеховский след в драматургии символистов

Вадим Полонский

Финал пьесы, как и заключительная сцена в «Заложниках жизни» Сологуба, полемически соотносится с финалами чеховских пьес. Последние слова в драме Мережковского «Да, милый, будет радость, будет радость!» — как бы оптимистический подхват заключительного аккорда «Дяди Вани» («Мы отдохнем! <…> Мы отдохнем!») и ответ на финальный монолог и восклицание Ольги из «Трех сестер» («Если бы знать, если бы знать!»). Связь с финалом последней пьесы подчеркнута сходством мизансцен — драматический конфликт разрешается обращенностью к будущему на фоне вторжения смерти: в «Трех сестрах» заключительный монолог Ольги произносится сразу после получения известия об убийстве Тузенбаха, в пьесе Мережковского слова «будет радость!» звучат, когда Катя и Иван Сергеевич направляются к могиле Федора.

Ирония состоит в том, что введение чеховского подтекста в драму Мережковского ничуть не подчеркивает убедительности ее финала — к чему, вероятно, стремился автор, — а напротив, оттеняет его искусственность и эстетическую уязвимость. Не случайно, если судить по рецензиям и критическим откликам современников на постановку пьесы в Московском Художественном театре, мало кто был убежден ее заключительными светлыми обетованиями. Скепсис по этому поводу афористично выразил В. Брюсов: «″Радость″ в драме Мережковского не показана и не доказана, она только обещана»31.

«Чеховщина» в драме «Будет радость» оказалась непреодоленной. Напротив, «чеховское присутствие» подспудно дискредитировало монолитную идеологическую конструкцию пьесы Мережковского, невольно ее подточило и отбросило тень иронии на оптимистическую утопию финала.

Наследие Чехова, активно осваиваемое русскими символистами старшего поколения, порой играло парадоксальную роль в судьбе их произведений. Чем более органично оно входило в их художественную ткань, тем явственнее выявляло несостоятельность программных мистериальных и историко-утопических концепций. Но в то же время «чеховский голос» наделял одномерные в идейной заданности символистские тексты настоящей смысловой объемностью и суггестивностью. В конце концов чеховский язык зачастую ненавязчиво «заставлял» символистов усваивать уроки «истинного» символизма. Драмы Ф. Сологуба и Д.С. Мережковского — наглядный тому пример.

Впрочем, ученики бывают и нерадивы. /105/




 



Читайте также: