Вы здесь: Начало // Литературоведение // Чеховский след в драматургии символистов

Чеховский след в драматургии символистов

Вадим Полонский

российской общественной жизни, восклицает: «Но должна же существовать какая-то связь между последним полвеком нашей литературы и нашей действительности, между величием нашего созерцания и ничтожеством нашего действия»29. Заключительные слова этого пассажа, очевидно, представляют собой парафразу (с характерным для Мережковского поворотом темы) высказывания Вершинина из второго действия «Трех сестер»: «Русскому человеку в высшей степени свойствен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко?»

Реплику чеховского героя, которая введена в драму Мережковского путем сложной интертекстуальной игры, автор концептуализирует и, по сути, извлекает из нее сюжет своей символистской драмы идей. В «Будет радость», в отличие от «Заложников жизни» Сологуба, реальный план полностью поглощается символическим. А в основе этого символического плана лежит идеология «религиозной общественности», которая формирует центральный драматический конфликт. Герои, как всегда у Мережковского, выступают аллегорическими выразителями публицистико-историософской схемы. С точки зрения автора этой схемы, беда России в том, что ее старая демократическая интеллигенция, работавшая ради идеалов свободы, будучи подсознательно выразительницей христианских идеалов самоотречения, закостенела в своем атеизме и отрешилась от откровений духа. Носители же религиозного сознания (Гоголь, Тютчев, Достоевский, все «историческое православие») презрели чаяния общественного освобождения. Ныне перед Россией встает одна главная задача — явить миру откровение «религиозной общественности», свести воедино «веру» и «революцию». В пьесе Иван Сергеевич — яркий представитель атеистического поколения «отцов», самоотверженных борцов за общественное благо, «демократов» 1860-1880-х годов. Катя — богоискательница, носитель «нового религиозного сознания». Григорий — выразитель «косного» «исторического православия». Он, как и Федор, не в состоянии пробиться к разрешению драматического конфликта — к религиозно-общественному синтезу. Этот синтез явлен в последней сцене, когда Иван Сергеевич (носитель идеи «действия») и Катя (воплощенное «созерцание» нового типа) остаются вдвоем, постигают истину и предвкушают, что теперь «будет радость»: «<…> оттого, что наше чудо и ваше — одно» (слова Кати, обращенные к Краснокутскому)30. В сущности, наполненная вариациями чеховских мотивов драма «Будет радость» — это и есть попытка Мережковского «преодолеть в Чехове чеховщину», к чему тогда же призывал ее автор читателей в статье «Суворин и Чехов». /104/




 



Читайте также: