Вы здесь: Начало // Литературоведение // Чеховский след в драматургии символистов

Чеховский след в драматургии символистов

Вадим Полонский

актрисе Татьяне (Федор — ее тайный любовник, Григорий об этом знает и способствует разоблачению лжи), служит своеобразной реаранжировкой «карамазовского» сюжета. Но не менее важный, хотя и не столь явно подчеркнутый подтекст в пьесе, — чеховский. Характерно, что один из первых рецензентов этого сочинения, Вяч. Иванов, назвал «Будет радость» драмой «глубоко унылой и нудной»24. Помимо совершенно справедливой аттестации этого опуса с точки зрения его художественных достоинств, ивановская характеристика в контексте всей рецензии отсылает к «хмурым людям» и их «скучным историям» из «Дяди Вани» и иных сочинений Чехова.

Действие происходит в современной автору России, локус здесь — условно тургеневско-чеховский. В ремарке первого действия он описан так: «Старинная усадьба Александровских времен, близ уездного городка. Терраса с колоннами. Сад. Внизу река <…> Вечер». В изображении супругов Краснокутских — 58-летнего Ивана Сергеевича и его неверной жены Татьяны, несчастной, но способной на проявления остервенелой страстности, — одновременно варьируются мотивы двух мезальянсов из чеховских пьес: старика Серебрякова и его 27-летней супруги Елены из «Дяди Вани», Андрея Прозорова и эгоистичной мещанки Натальи из «Трех сестер». «Будет радость» множеством более или менее скрытых нитей связана с этими двумя пьесами, а также с «Чайкой». Самоубийство Федора заставляет соотнести его образ прежде всего с Треплевым: оба они — талантливые молодые люди с уязвленным самолюбием, оба болезненные неврастеники, вступающие в сложные коллизии с непонимающими их родителями. В науке уже отмечалась связь текста треплевской пьесы о мировой душе с пассажами из романа Мережковского «Юлиан Отступник». Одним из прототипов Треплева, вероятно, послужил автор этого сочинения25. По свидетельству современника, увидев в свое время «Чайку» на сцене, Мережковский воспринял образ несчастного писателя-новатора очень личностно, пришел в необычайное раздражение и воскликнул: «Какой это символист! Чехов не знает символистов!»26 Рискнем предположить, что в пьесе «Будет радость» Мережковский полемически по отношению к Чехову вывел свой вариант героя подобного типа. В отличие от чеховского Треплева, Федор — насквозь идеологизированный герой, эманация «сверхчеловека» в изводе Мережковского 1900-1910-х годов. Федор трагически обречен на гибель в силу неспособности разрешить терзающие его антиномии, ему подсознательно раскрыты «премирные» тайны, с которыми он не может совладать — отсюда его /102/




 



Читайте также: