Вы здесь: Начало // Литературоведение // Чеховский след в драматургии символистов

Чеховский след в драматургии символистов

Вадим Полонский

Бесконечность жизни перед нами, и мы победили. Михаил (говорит задумчиво и невесело). Мы счастливы. Катя (с удивлением спрашивает). А ты сомневаешься? Михаил. Нет, но счастье мое обвеяно грустью. Катя. Но мы все-таки победили. К чему же ты поведешь меня теперь? Михаил. К жизни свободной и радостной, к творчеству жизни новой и счастливой, такой жизни, какой не было до нас. Катя. А был день, ты звал меня к смерти. Михаил. Я — господин жизни. Но мое господство куплено ценой утомления и печали»23.

Как видим, опыт обращения к художественному языку предшественника завершился у Сологуба характерно чеховским открытым, «проблемным» финалом, который тут же подвергается ироническому остранению, а слова о нынешнем и грядущем счастье наполняются горечью и ухмылкой сомнения. То, что у Чехова порождалось органикой внутреннего действия, от Сологуба потребовало вторжения переосмысливающего сюжет мифа. Мистерия не состоялась, но чтобы показать ее обреченность, писателю потребовался опыт Чехова с его внутренней трагикой и пониманием относительности удобных и иллюзорных истин. И это, разумеется, далеко не случайно.

Иной пример обращенности к чеховской топике и стилистике в символистской драме — пьеса Д.С. Мережковского 1914 г. «Будет радость». Это сочинение — едва ли не уникальный в русской драматургии опыт пьесы-реминисценции, произведения, насквозь интертекстуального. Можно с уверенностью утверждать, что его полицитатность входит в авторское задание и предполагает метаописательность опыта отечественной классики с целью его явной полемической ревизии. Среди «чужих голосов», которые здесь отчетливо улавливаются, и Островский, и Тургенев, и сам Мережковский (многочисленные цитаты из его критических и публицистических статей). Но прежде всего — Достоевский и Чехов. В пьесе делается попытка синтезировать творческий опыт двух писателей, столь антагонистический с точки зрения четы Мережковских.

Присутствие подтекста романов Достоевского сказывается и в типах главных героев, и в самой сюжетной структуре пьесы. Раздираемый «безднами» и теоретизирующий о самоубийстве как высшей степени свободы Федор Краснокутский одновременно соотносится и с Иваном Карамазовым, и с Кирилловым из «Бесов», а его брат Григорий, истово верующий юноша, пребывающий на послушании у монастырского старца, — с Алешей Карамазовым и князем Мышкиным. Их противопоставленность друг другу и отцу, который вторым браком женился на молодой /101/




 



Читайте также: