Вы здесь: Начало // Литература и история, Литературоведение // Борис Пастернак и христианство

Борис Пастернак и христианство

Лазарь Флейшман

образовывали в этом смысле единственную альтернативу гнетущей атмосфере полного искоренения разномыслия в Советском государстве. Но необходимо подчеркнуть, что в этом словосочетании — легальная оппозиция — легальность обладала для поэта меньшим весом, чем оппозиционность: не случайно сближение его с церковью произошло тогда, когда снова определилось враждебное к ней отношение со стороны властей и когда возобновилось — хотя и тихое, закулисное (по сравнению с крикливыми кампаниями 30-х годов) — закрытие храмов по всей стране.

Степень сближения Пастернака с православной русской церковью не следует преувеличивать. Став частым посетителем богослужений, поэт никакого обряда крещения не прошел ни в 40-е годы, ни позже15. Сам он отдавал себе полный отчет в том, сколь неортодоксальным было его понимание и толкование Евангелия и церковных обрядов. Отношение его к этим вопросам было окрашено воспоминаниями о вольных религиозно-философских дискуссиях начала века, свидетелем которых он был в годы своих литературных дебютов. Сейчас именно эти кружки и собрания стали казаться Пастернаку едва ли не самой главной чертой русской культуры предреволюционной эпохи, ее решающим историческим оправданием, — а не те литературные и художественные объединения, такие как «Сердарда» и «Мусагет», «Лирика» или «Центрифуга», в лоне которых состоялись его первые литературные шаги. Вот почему Пастернак мысленно снова обращается к образу Дмитрия Самарина, одного из самых ярких представителей молодежного религиозно-философского движения предреволюционного десятилетия. В конце 50-х годов, еще при жизни поэта, в эмигрантской печати появились публикации, доказывавшие таинственное сходство Дмитрия Самарина с главным героем романа Доктор Живаго16, и автор этого сходства не отрицал. Всего отчетливее демонстративная неортодоксальность позиции Пастернака в вопросах православия выразилась уже в том, что самые важные рассуждения о христианстве он препоручил в романе двум персонажам — расстриге Веденяпину и еврею Гордону, — находящимся вне формальной принадлежности к церкви и как бы по разные стороны от нее. При этом центральный герой, Юрий Живаго, выступает внутри прозаического повествования скорее пассивным адресатом всех этих рассуждений, чем их активным носителем. Его отношение к этим вопросам искать нужно не здесь, а скорее в стихотворном приложении к роману. /740/




 



Читайте также: