Вы здесь: Начало // Литература и история, Литературоведение // Борис Пастернак и христианство

Борис Пастернак и христианство

Лазарь Флейшман

от этой проблематики у сверстников Пастернака, принадлежавших к его ближайшему художественному окружению (Бобров, Асеев, кубофутуристы). Конечно, нетрудно найти беглые реминисценции из Священного Писания в пастернаковских стихах начального, модернистского периода (сборники Близнец в тучах, Поверх барьеров и Сестра моя — жизнь), но эти отсылки сведены к чисто литературной функции и мелькают там наравне с мотивами, заимствованными из греческой и римской мифологии. Говорить о каком-нибудь скрытом религиозном их значении для автора не приходится. В своей совокупности они и отдаленно не напоминают даже той трагически-амбивалентной трактовки Евангелия, которая складывалась в предреволюционном творчестве Маяковского1.

Наиболее ранним фактом, заставляющим литературоведов допустить религиозную окрашенность этических принципов Пастернака, является один из пассажей последней главки повести «Детство Люверс» (1918). Речь в нем идет о переломе в героине, вызванном известием о смерти эпизодического персонажа — Цветкова, в сущности абсолютно ей, героине, незнакомого. Впечатление, произведенное этим известием, как говорит автор, «лежало вне ведения девочки, потому что было жизненно важно и значительно, и значение его заключалось в том, что в ее жизнь впервые вошел другой человек, третье лицо, совершенно безразличное, без имени или со случайным, не вызывающее ненависти и не вселяющее любви, но то, которое имеют в виду заповеди, обращаясь к именам и сознаниям, когда говорят: не убий, не крадь и все прочее. «Не делай ты, особенный и живой, — говорят они, — этому, туманному и общему, того, чего себе, особенному и живому, не желаешь»»2. Этот пассаж, с его апелляцией к «заповедям», заставил Кристофера Барнса, в предисловии к своему изданию переводов прозы Пастернака, заявить о «существенно христианском содержании» данной повести («The essentially Christian message of the story»)3. Однако для такого утверждения нет, на наш взгляд, достаточного основания. Кусок этот является простой переформулировкой включенного в талмудический трактат «Шаббат» знаменитого изречения выдающегося еврейского мудреца Гиллеля Старшего, жившего при царе Ироде: «Не делай ближнему того, чего себе не желаешь. В этом заключается вся суть Торы: Все остальное есть толкование»4. Это /733/




 



Читайте также: