Вы здесь: Начало // Литературоведение // Анна Ахматова. Белая стая

Анна Ахматова. Белая стая

Александр Слонимский

Александр Слонимский.

Александр Слонимский. Фото с сайта livelib.ru

Ахматова принадлежит к плеяде молодых поэтов, выступивших под знаменем «акмеизма» (их называют еще «гиперборейцами» — по имени издательства). Сущность новой школы состоит в реакции против отвлеченности символизма 90-х и 900-х годов. Для символистов явления действительности — только прозрачные тени, за которыми сквозит вечное, несказанное; вещи для них только знаки, символы невидимого. «Гиперборейцы» возвращают вещам и ощущениям их первоначальную ценность и утраченный, благодаря символическому взгляду sub specie aeternitatis, аромат. Переход от символизма к «гиперборейству» можно поэтому сравнить с переходом от романтизма в духе Жуковского к Пушкинской реалистической трезвости.

Стихи Ахматовой среди лирики «гиперборейцев» выделяются своей простотой, искренностью, естественностью. Ей, видимо, не приходится делать усилий, чтобы следовать принципам школы, потому что верность предметам и восприятиям прямо вытекает из ее натуры. Ахматова остро чувствует вещи — физиономию вещей, окутывающую их эмоциональную атмосферу. Какая-нибудь деталь — вдруг схваченная и освещенная сознанием — неразрывно сплетается у нее с настроением, образуя одно живое целое.

Ушла к другим бессонница-сиделка.
Я не томлюсь над серою золой.

И тут же вещь, слившаяся с эмоцией:

И башенных часов кривая стрелка
Смертельной мне не кажется иглой.

Или: /164/

Все обещало мне его:
И прутья красные лозы,
И парковые водопады,
И две большие стрекозы
На ржавом чугуне ограды.

Иногда необычайная напряженность ощущения:

Горло тесным ужасом сжато.
Нас в потемках принял челнок.
Крепкий запах морского каната
Задрожавшие ноздри обжег.

Так же чувственно восприятие людей. Прежде всего жесты:

Или сядем на снег примятый
На кладбище, легко вздохнем;
И ты палкой чертишь палаты,
Где мы будем всегда вдвоем.

Из мгновенных, легких движений слагается маленькая драма. Сложный психологический узор — на пространстве короткого стихотворения.

Подошла. Я волненья не выдал,
Равнодушно глядя в окно.
Села, словно фарфоровый идол,
В позе, выбранной ею давно.
Быть веселой — привычное дело,
Быть внимательной — это трудней.
Или томная лень одолела
После мартовских пряных ночей?
Утомительный гул разговоров;
Желтой люстры безжизненный зной:
И мельканье искусных проборов
Над приподнятой, легкой рукой.
Улыбнулся опять собеседник
И с надеждой глядит на нее.
Мой счастливый, богатый наследник,
Ты прочти завещанье мое.

Слова — обрывисты, сжаты, сильны:

Бесшумно ходили по дому.
Не ждали уже ничего.
Меня привели к больному,
И я не узнала его. Он сказал: «Теперь слава Богу».
И еще задумчивей стал.
«Давно мне пора в дорогу;
Я только тебя поджидал.

/165/

Так меня ты в бреду тревожишь,
Все слова твои берегу.
Скажи: ты простить не можешь?»
И я сказала: «Могу».
Казалось, стены сияли
От пола до потолка.
На шелковом одеяле
Сухая лежала рука.
А закинутый профиль хищный
Стал так страшно тяжел и груб;
И было дыханья не слышно
У искусанных темных губ.
Но вдруг последняя сила
В синих глазах ожила:
«Хорошо, что ты отпустила;
Не всегда ты доброй была».
И стало лицо моложе;
Я опять узнала его
И сказала: «Господи Боже,
Прими раба Твоего».

Ахматову любят как автора «Четок» — сборника, вышедшего в 1914 г. В «Четках» много молодости, стихийной возбужденности. Восприятие мира чувственное, очень женственное. Там Ахматова вполне язычница — подвластная предметам и ощущениям. В «Белой стае» — светлая отчеканенность чувства, примиренность, какой-то пушкинский взгляд со стороны. И веют уже белые крылья духа.

За окном крылами веет
Белый, белый Духов день.

Основной тон сборника — тихая, светлая печаль.

Во мне печаль, которой царь Давид
По-царски одарил тысячелетья.

Нет любви. Сознание и воля торжествуют над успокоенной, ослабевшей стихией.

Мой голос слаб, но воля не слабеет.
Мне даже легче стало без любви.
Высоко небо, горный ветер веет —
И непорочны помыслы мои.

Теперь свобода, чудесная легкость — и где-то притаившаяся, притихшая боль. Эта легкость, эта боль — в плавном течении задумчивого амфибрахия, в нежном узоре речи: /166/

Я очень спокойная. Только не надо
Со мною о нем говорить.
Ты милый и верный, мы будем друзьями —
Гулять, целоваться, стареть.
И легкие месяцы будут над нами,
Как снежные звезды, лететь.

И все кругом — прозрачно, ясно, легко.
Высоко небо взлетело,
Легки очертанья вещей.

Эта легкость — как лейтмотив: «оснеженные ветки легки», «и легкости своей дивится тело». И как-то по-пушкински радуется теперь Ахматова зимнему блеску:

Морозное солнце. С парада
Идут и идут войска.
Я полдню январскому рада,
И тревога моя легка.

Ахматова глядит на мир взволнованным взглядом художника и точно не узнает знакомых предметов.

И дома своего не узнаешь,
А песню ту, что прежде надоела,
Теперь опять с волнением поешь.

И весь мир точно обновился. Просияли его чистые линии — открылась свежесть и богатство его красок.

И вместе с тем окрепла художественная сила поэта. Все отчеканено, замкнуто в звуки. Вот осенняя мелодия прощания, построенная на повторности л:

Чтобы песнь прощальной боли
Дольше в памяти жила,
Осень смуглая в подоле
Красных листьев принесла
И посыпала ступени,
Где прощались мы с тобой,
И откуда в царство тени
Ты ушел, утешный мой.

Поразительна смысловая насыщенность, полновесность ахматовского стиха:

Стал у церкви темной и высокой
На гранит блестящих ступеней
И молил о наступленьи срока
Встречи с первой радостью своей.

/167/

А над смуглым золотом престола
Разгорался Божий сад лучей.
Здесь она — здесь свет веселый
Серых звезд — ее очей.

Глагол «разгорался» передает расхождение лучей над престолом, а свежий, неожиданный эпитет золота — смуглое — дает яркий зрительный образ — и в то же время ощущение чего-то старинного, строгого.

Новому настроению соответствуют новые ритмы. Почти исчезли нервные паузы и перебои; их заменила строгая, сдержанная музыка пушкинских пятистопных и шестистопных ямбов. В накоплении рифм, в подборе звуков, в торжественном спокойствии речи — нечто от Пушкина:

Но ни на что не променяем пышный
Гранитный город славы и беды,
Широких рек сияющие льды,
Бессолнечные, мрачные сады —
И голос Музы, еле слышный.

«Белая стая» намечает новые пути в творчестве Ахматовой, свидетельствует о ее художественном и духовном росте. Является новое углубленное восприятие мира. Брезжут иные дали. За миром вещей раскрывается безбрежное царство духа — «белый рай» символизма.

За окном крылами веет
Белый, белый Духов день.


Текст по изданию: Анна Ахматова: pro et contra, Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург, 2001

Впервые: Вестник Европы. 1917. № 9—12. С. 403—407.




 



Читайте также: